Бонивур не вывезет двоих

I

За спиной уныло перетиравшего стаканы трактирщика на стене висел новенький календарь на 1900 год — отпечатанный где-то в типографии Нового Лиссабона и уже пожелтевший от табачного дыма. С портрета благостно взирал Папа Римский. Но у каждого из четвёрки, засевшей с полудня в тёмном углу салуна, был совсем другой год.
Для сбежавшего из калифорнийской секты сыроядцев византийца Никифора Дукакиса и сибирского варнака Петра Шойгу-Тюргена шёл 7408-й от Сотворения Мира.
Для хунхуза Чэн Д’Акосты заканчивался год Земляной Свиньи.
А для изгнанного из племени за убийство соплеменника апача Виниту года не существовало вовсе — апачи их не считали.

Уже несколько часов разномастная четвёрка, прихлёбывая кактусовый самогон и закусывая его жареной кониной, обсуждала план нападения на золотой караван Сибирско-Пекинской компании. Через три дня караван должен был везти добычу с невадских приисков в Циньтан. Риск был огромный. Компания охраняла своё добро крепко, а её дзинчаны были неутомимы в преследовании и безжалостны в перестрелке. Зато и куш светил такой, что хватило бы не только им — но и детям с внуками. Судили и рядили, вертели по столу затрёпанную карту, тыкали в неё пальцами, перебирали варианты. Трактирщик, сонно поглядывая на засидевшуюся компанию, прекрасно понимал: законопослушными эти пассажиры не были. Впрочем, законопослушные в Становище Трёх Холмов - столице Шошонской Конфедерации - и не появлялись. За пределами стойбищ и охотничьих угодий шошонов закона тут попросту не существовало. Хозяевам этих мест было наплевать, чем пришельцы занимаются - пока не лезут куда не следует. А лезть туда никто в здравом уме не станет. Дзинчаны служили Компании и заботились только о её имуществе. Остальные выживали как могли. Метко стреляешь - живёшь. Не успел - значит опоздал.

«В общем, братва, засаду делаем здесь, - подытожил бывший константинопольский налётчик Ника. - Узкое ущелье между грядами. Как только первый дилижанс втянется - Петрос с Чэнем выскакивают спереди, снимают охрану, на козлы - и со всей дури гонят к нашему месту. Мы с Виниту отсекаем хвост каравана, держим сколько сможем - и верхами в разные стороны по прерии. Встречаемся где обычно».
«Хорошо придумал, - раздумчиво сказал Пётр. - Только там не фраера. Там волки натасканные. Грохнут нас».
«Всех нас когда-нибудь грохнут, - флегматично заметил Чэн. - Риск - благородное дело».
Взгляды обернулись к Виниту. Тот невозмутимо раскладывал руку на столе и стремительно тыкал длинным кривым кинжалом между растопыренных пальцев.
«Чингачгук - Большая Гадина, а ты что скажешь?» - усмехнулся Никифор.
«Моя похрен, - спокойно ответил Виниту. - Могу бледнолицый резать. Могу завтра скакать восход».
«Тебе-то хорошо, - огрызнулся Никифор. - Нырнул в прерию — и нет тебя. А мои парсуны во всех участках от Константинополя до Циньтана висят. Попадусь - либо в петлю, либо в медные рудники. Я за риск. Кто со мной?»
Пётр и Чэн переглянулись и кивнули.
Виниту закончил игру, с силой воткнул кинжал в столешницу и коротко сказал: «Я идти».

II

Утром западня удалась - Пётр и Чэн носились словно черти. Всё началось по плану Ники: град пуль обрушился на передовой дилижанс, едва тот, поскрипывая несмазанными осями, втянулся в узкую расщелину между лысыми взгорками.
А вот дальше всё пошло не так. Как писал классик византийской литературы Лев Пикнос в своём бесконечном «Манцикерте», гладко было на пергаменте - да забыли про холмы и горы.
В суматохе Пётр и Чэн положили шестерых угрюмых парней охранявших груз - и заодно обоих коней впряжённых в дилижанс. Последний из охраны, падая, успел выстрелить. Пуля вошла Петру прямо в лоб.
«Ну а Пит потяжелел на девять грамм», — мелькнуло у Чэна.
Потом прискакали Ники и Виниту - у них всё прошло по плану. Остальная часть каравана залегла за холмами, паля в белый свет как в копеечку.
Увидев картину, Ники вцепился в начинающую седеть бороду, воздел глаза к небу и взвыл: «Те му, яти препеу на кано ме афтус ту илитиус!»
«Моя твоя не понимай», - нахмурился Виниту.
«Неважно, - отрезал Ники. - Валим, пацаны!»
«А голда? - опомнился Чэн. - Мы чё, хабар здесь оставим?»
«Мой пхеньё, ты совсем бендан? - прошипел Ники. - Через пару часов здесь будет дзинчан Лю со своей кодлой. Хочешь познакомиться с дзинчаном Лю?»
С Лю знакомиться Чэн не хотел. Троица без лишних слов вскочила в сёдла и, оставив золото там, где оно лежало, поскакала на восток, в прерию. Как и планировал Виниту.

Почти удалось им ускакать навстречу солнцу… Но парни из охраны, опомнившись, взобрались на древние индейские курганы — и дали залп вслед. Расстояние было уже большое. Но и койотов этих оказалось слишком много. Рой свинцовых пчёл настиг их почти у горизонта. Первым рухнул конь под Ники. Потом — сам Ники.
Умер ли он сразу, не успев ничего понять? Или, падая, ещё жил мгновение — и Кирие позволил ему напоследок увидеть всю прожитую жизнь? Может, ему почудился Босфор. Может — мраморная лестница и отец, ещё не схваченный стражей нового басилевса. Может — тёмная Галата, нож в руке и первая кровь на пальцах. А может, ничего он уже не видел.
Никифор Дукакис, сын константинопольского патрикия, умер здесь — на древней земле шошонов.

Свинцовые пчёлы достали и коня Чэна. Конь коротко заржал, рухнул на передние ноги, перевернулся на бок — и, тяжело вздохнув, затих. Чэн при падении не пострадал. Он соскользнул на землю, устоял — и теперь стоял, глядя на неподвижное тело, машинально дёргая поводья. Со спины подъехал Виниту. Посмотрел. Похлопал своего коня по крупу и коротко сказал: «Садись».

III

От охраны каравана они ушли бы без труда. Но к закату на холмах за их спинами появились другие всадники. Их было всего четверо. На фоне краснеющего неба они стояли неподвижно, чёрными силуэтами. Увидев их, и Виниту, и Чэн поняли: пришла смерть. Виниту пришпорил коня. Попытался уйти. Не получалось. Всадники не приближались — но и не отставали. Так волчья стая неторопливо гонит отбившегося бизона. Так и их гнали — в далёкую западню.

К вечеру конь стал всё чаще спотыкаться. Потом встал и больше не реагировал ни на шпоры, ни на крик. Виниту резко дёрнулся. Чэн не успел понять, как оказался на спине в серой пыльной полыни. Когда он поднял голову, Виниту уже стоял над ним с кинжалом в руке.
“Чингачгук… брат… ты что? - Чэн попытался отползти. - Ты помнишь как оспой болел? Я тебя выхаживал…»
Виниту присел, глядя ему в глаза.
«Виниту помнить. Чэн — брат. Но Бонивур двое не повезти. Дзинчан догнать. Один конь».
Он помолчал.
«Брат спасти брат. Прощай».
Чэн не увидел взмаха. Всё кончилось быстро.

Виниту ушёл недалеко. На рассвете Бонивур, перепрыгнув через сурчиную нору, вдруг рухнул на передние ноги, перекувырнулся через голову и всей тяжестью придавил ногу хозяину. Кость хрустнула.
Конь посмотрел Виниту в глаза - будто прося прощения- и затих. Виниту выпростал ногу из-под туши и пополз.
Сначала послышался тихий стук копыт. Потом — шорох шагов по траве.
Виниту перевернулся на спину. Над ним стоял дзинчан Лю Никифорос.
Виниту медленно вытащил из-за пояса револьвер и направил его вверх. Лю не шевельнулся.
Виниту опустил руку. Револьвер упал в траву.
«Жди».
Лю ждал.
Виниту положил кинжал себе на грудь.
«Виниту готов. Виниту идти к предкам».
«Иди».
Выстрел прозвучал коротко
Лю убрал револьвер и, не оглядываясь, пошёл к своему коню.
Его спутники - команчи - забрали оружие и седло, затем вернули кинжал в правую руку Виниту. Каждый воин должен предстать перед Всеобщим Отцом с оружием. Таков закон прерий. И никто его не отменял.