Бора

Рокк

Через час после того, как лучи взошедшей на востоке, за острыми пиками гряды Бора-Бет Матушки проредили ночь и смахнули с небосвода луны, «Дельфин» отвалил от причала. Стаи береговых чаек взмыли, закружились над вялыми, ещё не поймавшими ветер парусами со светло-голубой окантовкой. Перекрыв птичий гвалт, рявкнул с мостика команду кряжистый, краснолицый капитан Риц фон Бора:

– По местам стоять! Поднять паруса!

Под раскаты дублирующего капитанские команды боцманского баса, под скрип рангоута и топот матросских башмаков «Дельфин» развернулся и встал по ветру. Наискось, под острым углом к горизонту, поднялся бушприт. Хлопнули, глотнув ветер, кливера. Выгнулся, наливаясь силой, фок. На флагштоке грота плеснулся флаг клана Бора – режущая светло-голубую волну белая бригантина.

На юте, опершись о планшир левого борта, третий помощник Рокк фон Бора безотрывно смотрел на поначалу неспешно, потом всё стремительнее отдаляющийся берег. На портовые строения и склады, на соседствующие с портом по левую руку верфи, на жилые кварталы, ярусами поднимающиеся по склонам прибрежного хребта.

Там, на шести холмах, раскинулся Бора-Бо. Столица клана Бора, второго по значимости в земле Бет, стране мореходов. Город, в котором двадцать три года назад Рокк родился. В котором рос, пока не стукнуло восемнадцать и не пришла пора отправляться за знаниями в верховный клан Бриз. Город, в который пятью годами позже вернулся выпускником Морской академии. Тот, где Рокк знал каждый кривой, извилистый переулок. Знал любой обрывающийся в ущелье между холмами тупик. И все ходы, лазы и штольни, что вели со склонов в путаные туннели и коридоры подземелья.

– Крюйс-марсель ставить! Фалы крепить! – рявкал слова команд второй помощник Пич фон Бора на юте. – Крюйс-брамсель ставить! Крюйс-бом-брамсель!

Рокк обернулся.

– Полегче, кузен, – подмигнул он Пичу. – Голос сорвёшь.

Второй помощник улыбнулся в ответ.

– Хочешь сменить меня, кузен?

Мгновение-другое Рокк колебался. Ему, сыну и наследнику тана, отдавать команды и распоряжаться палубными матросами необходимости не было. Должности третьего помощника на парусниках клана Бора не предусматривалось. Её вводили лишь в особых случаях – когда вместе с командой в плавание уходила знатная особа в чине офицера. Также этой особе полагались крошечная каюта в кормовой надстройке и персональный ялик для представительства, под стать капитанскому, только в полтора раза меньше в размерах и с одной парой вёсел вместо двух. На этом список положенных будущему тану Бора привилегий исчерпывался.

– Конечно, кузен.

Рокк шагнул вперёд, потрепал второго помощника по плечу и встал на его место в пяти футах от гакаборта. Выждал, пока не выгнулись под ветром бом-брамселя, и зычно выкрикнул первую в своей жизни морскую команду:

– Фалы крепить! Крюйс-трюмсель ставить!

Пич одобрительно кивнул.

– С почином, кузен.

В клане все приходились друг другу роднёй. От всякого лесоруба, пахаря, забойщика скота или корабельного юнги цепочку кровного родства можно было протянуть к любому другому Бора вплоть до самого тана. Впрочем, в остальных восьми кланах страны мореходов дела обстояли схоже – родственные связи были основой основ и ценились превыше всего. Разве что вечно непокорный, мятежный Циклон, чьи земли лежали на крайнем востоке страны, стоял наособицу. В эти земли, скудные, каменистые, обделённые плодородием, бежали изгои и отщепенцы. Лишённые отцовского наследства нищеброды и голодранцы, навечно списанные на берег за провинность матросы, гулящие девки и приговорённые к тюремным срокам, каторжным работам, а то и к казни преступники. Оттуда наряду с отправляющимися в дальние плавания сорвиголовами и храбрецами уходили в океан разбойничьи шхуны, контрабандистские барки и пиратские каравеллы. В клане Циклон не чтили законы, не жаловали послов, а наместников и мытарей Бриза, взимающих причитающуюся верховному клану десятину, находили, бывало, зарезанными.

Когда Матушка проделала четверть пути от восточного горизонта к зениту, «Дельфин» вышел из прибрежных вод в открытый океан и взял курс на юго-восток. Небо как обычно в первые дни сезона ветров, было безоблачным. Свежий ветер поддавал в корму, посвистывал в парусах, трепал полы и вороты светло-голубых камзолов утренней вахты. Бора-Бо скрылся из виду, теперь в трёх милях по левому борту можно было разглядеть лишь едва различимые светлые пятна на тёмном фоне – лепящиеся к береговой кромке рыбацкие деревушки.

Рокк двинулся с юта на бак, по пути перекидываясь фразой-другой со свободными от вахты матросами. В отличие от надменных, напыщенных аристократов из верховного клана, у знати Бора гонор и спесь были не в чести. Субординация на бортах принадлежащих клану фрегатов, барков и бригантин соблюдалась строго. Но в делах, напрямую к мореходству не относящихся, единственный сын и наследник тана держался на равных с любым – от капитана до юнги.

На баке дородный, брылястый, распаренный боцман Шкал фон Бора по прозвищу Шкалик распекал за неуклюжесть палубного матроса.

– Чему, спрашивается, учили тебя педели в мореходке, кузен? – подбоченившись, басил Шкалик. – Хлестать ром и жевать от пуза галеты, быть может? А лазать по вантам, получается, учили других? Не позор ли для морехода сорваться в ясную погоду с фока-рея?

– Но кузен… – вяло попытался оправдаться матрос. – Будь снисходителен, прошу тебя. Накануне перед отплытием…

– Знаю я, чем ты занимался накануне, – прервал боцман. – Сам заходил пропустить чарку за здоровье старины фон Ганца… – Шкалик выдержал секундную паузу, как требовал этикет Бора, когда имя отсутствующего сородича произносилось в усечённой форме, и продолжил: – Но одну чарку, кузен! Одну! А на твой счет пришлось их с десяток.

– Прости, кузен. Виноват, – потупился матрос.

– Ладно, ступай. Да не в кубрик ступай, на камбуз! Скажешь коку, что назначен ему в подручные на трое суток, раз пьянствовать не умеешь.

Рокк проводил сочувственным взглядом понуро удаляющуюся по направлению к камбузу фигуру. Наказание было не бог весть каким строгим, но для бывалого морехода обидным: набираться ума-разума в подручных у кока приходилось, как правило, лишь едва вылупившимся из училища первогодкам.

Мореходы… Они были элитой кланов, всех девяти в стране Бет. Стать мореходом сызмальства мечтал любой и каждый, только далеко не всякому это удавалось. Вступительные экзамены в мореходки выдерживал лишь один из двух, а то и трёх десятков соискателей. До выпускных дотягивал хорошо если один поступивший из пяти. Педели в училищах клана Бора были неумолимы, об их строгости и придирчивости ходили легенды. Но те, кому после трёх лет непрерывной зубрёжки и муштры шили светло-голубой матросский камзол, могли по праву считаться счастливчиками. Мореходство означало не только странствия, приключения и романтику. И не только жалованье, втрое превышающее то, что получал мастер на верфи или бригадир лесорубов. Оно сулило ещё и долю в прибыли, причитающейся команде после зимних ярмарочных торгов. Это, в свою очередь, означало сытную обеспеченную жизнь для семьи морехода, а для его сыновей – лучшие школы и хорошие шансы унаследовать профессию отца.

Рокк задрал голову, с удовольствием подставив лицо под жаркие Матушкины лучи. Ясные дни были на Акве редкостью, за год таких выпадало хорошо если с полсотни. Испарения вод Великого океана, исполинского, покрывающего девять десятых мира, оборачивались застилающими небосвод облаками и тучами. Те, в свою очередь – грозами, ливнями и дождями.

Поговаривали, что на подступах к Барьеру, водной полосе, опоясывающей мир по южному краю, дела обстояли иначе. Там якобы дожди лили нечасто, а кое-где, особенно в злых, смертельно опасных водах – и вовсе никогда. Впрочем, о Барьере много чего поговаривали, но не выходцы из Бора – до мировой окраины суда клана не добирались. Зато рассказы грубых, несдержанных на язык промысловиков из Пассата и авантюристов-первопроходцев из Циклона были загадочны и странны. По словам мореходов, добиравшихся в поисках океанского зверя и неведомых земель до южной окраины мира, у Барьера напастей и бед хватало с лихвой. Там зачастую отказывали корабельные пасы, ярились мгновенно рождающиеся и столь же мгновенно умирающие шторма, а страшные твари всплывали из глубин, чтобы в одиночку или стаей атаковать океанские суда.

На зимних ярмарках и летних празднествах в Бризоли, столице верховного клана Бриз, мореходы Пассата и в особенности Циклона держались особняком. Кривили в усмешках рты при виде недоверия на лицах тех, кто сомневался в рассказах о фрегатах, затянутых в морские воронки. О шхунах, опутанных живыми водорослями и утащенных ими на дно. О галеонах с мёртвыми экипажами, растерзанными исполинскими чудовищами из океанских глубин.

– Кузен, – обернулся Рокк к боцману, – я слыхал, что южные чудища с каждым годом забираются всё дальше и дальше в северные широты. И что год от года этих тварей становится всё больше. Правда ли?

Шкалик прищурился, помолчал.

– От кого ты это слыхал, кузен? – вопросом на вопрос ответил он наконец.

– От академической профессуры. Кое от кого из сокурсников из других кланов. От ярмарочных купцов. Да и отец говорил об этом.

Боцман раздумчиво почесал массивный, заплывший жирком подбородок.

– Умники из академии и ярмарочные трепачи соврут – недорого возьмут, – пренебрежительно бросил он. – Но тан фон Берт… – Шкалик выдержал предписанную этикетом при упоминании усечённого имени паузу. – Берт фон Бора лгать не стал бы. К тому же кузен фон Манкк… – боцман вновь сделал паузу, – первый помощник на «Макрели», говорил, что островитяне жаловались на какую-то невиданную дрянь, утопившую рыбацкий баркас. Они её называли кракеном. И кузен фон Гейнл… что капитаном на «Голубой акуле», как-то упоминал о морском змее размерами с его каравеллу. Но сам я ни одной подобной твари не видывал, а я в море, считай, уже пятнадцатый год. Правда, может статься, в янийские воды южные твари не заходят.

Рокк кивнул. Янией назывался восточный архипелаг, который мореходы Бора навещали раз в год и к южной точке которого сейчас держал курс «Дельфин». Был дотуда месяц ходу, и особой опасности плавание не предвещало. Аборигены янийских островов отличались робостью, гостеприимством и дружелюбием. Законы мореходов свято чтили, дань платили безропотно, а на торгах не двурушничали, не мошенничали и не пытались всучить негодный товар. Торговались островитяне, правда, отчаянно, но выторговать хорошую цену считалось за честь как в клане Бора, так и на подвластных ему архипелагах.

Для Рокка плавание на Янию было формальностью. Ритуальной процедурой, которой подвергались старшие сыновья танов Бора вот уже одиннадцать веков, с конца Смутных времён и начала новой эры – эры Мореходов. Передавая наследнику власть, уходящий на покой тан хотел быть уверен, что преемник будет чтить мореходство под стать ему самому. Поэтому семья тана и платила семьдесят пять маринов за обучение первенца в Морской академии Бриза. Полученные в академии знания по её окончании закреплялись на практике – в плавании. Нажитый опыт иногда приходилось применять в деле. В случае войны или межклановой карательной экспедиции тан занимал капитанскую каюту на борту флагманского судна и становился адмиралом эскадры.

Последняя война, впрочем, была объявлена, когда Рокка ещё и на свете не было. Отец рассказывал, как пять сотен оснащённых пушечными батареями судов блокировали побережье затеявшего очередной бунт Циклона и заперли гавани. Как готовились к высадке мобилизованные по приказу Бриза десантники-пехотинцы, бывшие земледельцы, торговцы и мастеровые. Ничего хорошего от этой высадки новобранцы не ждали. И мореходы не ждали тоже. В клане Циклон воевать обучались с детства. Смерть в бою почитали за честь, а за малейшую трусость повинного в ней сородича беспощадно карали.

В тот раз до высадки дело так и не дошло. Тан Циклона проявил благоразумие и вместо воинов отправил на побережье послов. Он согласился уплатить Бризу выкуп за убитого месяцем раньше наместника и впредь исправно отчислять полагающуюся по закону десятину. На этом они с таном Бриза ударили по рукам, и восемь эскадр отправились восвояси. Боевые суда освободились от большей части пушек, списали на берег несостоявшихся вояк и вновь стали торговыми.

По словам отца, однако, такое бывало далеко не всегда. История кланов знала случаи, когда мятежи Циклона аканчивались побоищами и резнёй. Но не истреблением. Избавиться от непокорного клана и перекрасить его земли на карте в белый цвет Бриза мечтали многие верховные таны. Ни одному из них это не удалось. Уцелевшее в береговых сражениях циклонское воинство откатывалось в горы, уводя за собой семьи и скот. Горы были неприступны, мятежники неприхотливы, лихи и отважны, а многомесячные осады приводили лишь к излишнему кровопролитию и застою в делах. Поэтому таны Бриза всякий раз подписывали с бунтовщиками мировую, после чего копили злость и ненависть к ним вплоть до следующей заварухи.

Бриз… К верховному клану в стране Бет относились по-разному. Самый многочисленный, владеющий лучшими землями Бриз был, по сути, нахлебником на иждивении остальных кланов. Паразитом, жирующим за счёт десятой доли с прибыли, стекающейся в казну верховного тана со всех сопредельных земель. На землях Бриза же люди жили вольготно и праздно, хребты на верфях, полях, фабриках, в шахтах и рудниках особо не гнули, в опасные плавания не ходили, а в неурожайные годы не затягивали на отощавших пузах ремни.

И в то же время был Бриз благодетелем, без которого не обойтись. Испокон, с того самого одиннадцативековой давности дня, когда первый верховный тан, легендарный Анхель дель Бриз объединил и взял под свою руку разрозненные, враждебные кланы, положив тем самым конец Смутному времени и начав отсчёт новой эры.

Именно там, в белокаменной Бризоли, был центр мира, гнездо цивилизации мореходов. Там писались и утверждались законы, там в академиях и университетах обучались морские и сухопутные офицеры, промышленники, финансисты, оружейники, инженеры, философы, рудознатцы, врачи. Под золочёными сводами столичных театров давали представления актёры и мимы. В библиотеках хранились тысячи и тысячи томов: от забранных в кожаные переплёты древних манускриптов и монографий до печатных изданий трёх последних веков. В помпезных картинных галереях развешивались по стенам полотна знаменитых живописцев прошлого. В иных галереях, попроще – холсты тех, кому стать знаменитостью только лишь предстояло.

Помимо всего, именно в столице с наступлением сезона штилей открывалась и три зимних месяца кипела ярмарка. В Бризоль свозили на гребных шлюпах, галерах и барках товары. Зерно, плоды, фрукты и овощи из славящегося земледелием клана Фён. Холодное и огнестрельное оружие из мастерских и кузниц Мистраля. Ткани из Сирокко и гончарные изделия из Торнадо. Шкуры океанского зверя и промысловую рыбу Пассата. А также не знающие счёта товары, добытые мореходами на землях подвластных архипелагов и островов. Экзотические плоды и пряности, драгоценности и резные изделия, хмельные напитки и курительные травы.

Там, на ярмарке, купцы искусного в кораблестроении клана Бора заключали сделки на продажу едва сошедших с верфяных стапелей судов и на постройку новых судов, под заказ. Там, в ярмарочных павильонах, купцы остальных кланов подписывали торговые соглашения на поставку оптовых партий зерна, скота, оружия, тканей, одежды, посуды, пороха. И, наконец, вечерами, когда пустели торговые ряды, а публика разбредалась по питейным заведениям, отцы семейств нахваливали друг другу отпрысков на выданье. И зачастую заключали межклановые помолвки.

Минувшей зимой Рокк обменялся кольцами верности со старшей дочерью верховного тана Деллой дель Бриз. Летом, в сезон штормов, на ежегодном бризольском празднестве им предстояло сыграть свадьбу. А фигуристой, золотоволосой, сероглазой Делле – ещё и пройти через церемонию смены клана, как любой девушке, взятой в жёны у инородцев.

Рослый, атлетически сложенный, неглупый и нетрусливый Рокк фон Бора при виде гордой красавицы с щедрой грудью и холодным взглядом глаз цвета ненастного неба изрядно робел. Запинался в разговоре, а когда надевал Делле на палец кольцо, от волнения споткнулся на ровном месте и едва не упал. Помимо робости перед будущей женой, никаких иных чувств Рокк к ней не испытывал, а о предстоящей близости думал не с вожделением или желанием, а скорее – со стыдливостью и опаской. Отказаться от женитьбы возможности, однако, не было.

– Власть – это не только благо, – учил отец, – это ещё и бремя, сынок. Тяжкое бремя ответственности перед своими людьми, перед кланом.

Брак с дочерью тана упрочнял союз с кланом Бриз, а значит, способствовал процветанию Бора. Чувства и личные предпочтения наследника танского титула в сравнении с этим значения не имели.

Когда Матушка подобралась к зениту, земля Бет исчезла из виду. Из бакштага «Дельфин» перешёл в фордевинд и резал теперь напополам Великий океан со скоростью десять узлов. На юте трое свободных от вахты матросов затеяли лов, лесу с насаженной на крюк наживкой сбросили в воду.

– В этих местах хорошего тунца можно взять, кузен, жирного, – объяснил подошедшему полюбопытствовать Рокку один из рыболовов. – В прошлое плавание зацепили одного в семьсот фунтов, добрых два часа вываживали. Кок потом трое суток кормил тунцовой похлёбкой с пряностями – объедение…

Матушка, наконец, водворилась в зените. Дневная вахта сменила утреннюю, а вылезший из камбуза кок крикнул, что в кают-компании подано. За стол уселись впятером: капитан, три помощника и почтарь. Он, единственный на борту, был инородцем и вместо светло-голубого морского камзола Бора носил тёмно-синий до пят балахон с распластавшей крылья белой птицей, нашитой поперёк груди. Тёмно-синий был цветом клана Муссон, самого обособленного, замкнутого и таинственного из девяти.

Первенство Бриза в Муссоне не оспаривали и десятину платили исправно. Но, в отличие от прочих, кровь не смешивали и межклановых браков не заключали. Тайные знания, корнями уходящие в Смутные времена, бережно хранили и, не доверяя бумаге, передавали от отца к сыну, из уст в уста. Студиозов в Бриз из Муссона не посылали, но не потому, что люди клана не нуждались в образовании и знаниях, а оттого, что академии и университеты в столице Муссона были свои. Только вот обучали в Мусе не вполне так, как в Бризоли, и не вполне тому.

Выходцы из Морской академии Муссона ориентировались в океане без пасов и карт. Приближение штормов и тайфунов определяли без приборов – особым, тайным чутьём. Муссонские лекари умели исцелять хворых, не пуская им кровь, а раны залечивать травами и пилюлями, о которых в других кланах и не слыхали. Некоторые резали пациентов на хирургических столах без ножей. Иные накладывали заговоры и заклятия, изгоняющие болезни, даже беспощадную жёлтую лихорадку.

Муссонов ценили. В Сирокко предпочитали брать на офицерские должности на бортах именно их. В Торнадо, бывало, доверяли им капитанство. В Бора капитаны и офицеры были свои. Но одетый в тёмно-синий балахон с белой птицей на груди де ла Муссон уходил в плавание на каждом судне. Почтарём.

Голуби гнездились по всей земле Бет и одомашнивались охотно. В Бора-Бо были не редкостью чердачные голубятни, и послать домой из чужих земель или с корабельного борта птицу с письмом делом было нехитрым. Почтари Муссона, однако, птиц держали особенных. И отправить почтового голубя или голубку могли не только обратно в Мус, но и в любое иное место на Акве, лишь бы там, в точке назначения, присутствовал другой почтарь. Как это удавалось Муссонам, было неведомо. Кое-кто из учёных мужей в академиях Бриза поговаривал об особом знании почтарей, умеющих пробуждать у птиц прежнюю память – ту, что им досталась от предков. И тогда, мол, голубь, рождённый в птичьем закуте на борту фрегата Бора, мог отправиться в дальний перелёт, заканчивающийся на ладони у почтаря другого судна – того, где вылупился из яйца на свет и провёл годы в неволе породивший посланца голубок. Иные от версии унаследованной памяти отмахивались, а искусство почтарей объясняли родовым знахарством, которым в той или иной мере обладал любой Муссон с младых ногтей и до самой смерти. Были ещё и третьи, которые над гипотезами учёных коллег посмеивались, а выходцев из Муссона держали за шарлатанов. Всех поголовно, будь те почтарями, лекарями, морскими офицерами или обычными матросами на палубах муссонских судов.

Почтарь Ансуа де ла Муссон был сухопар, узколиц и носат. А ещё угрюм, нетороплив в движениях и скуп на слова. Зимние месяцы в Бора-Бо провёл не в резиденции Муссона, как большинство сородичей-почтарей, а на борту «Дельфина», днюя и ночуя в птичьем закуте, куда подвесил матросский гамак. За пару дней до отплытия Рокк едва не принял почтаря за глухонемого: при знакомстве Ансуа де ла Муссон не проронил ни слова, лишь коротко поклонился в ответ на приветствие. Затем выпрямился, смерил Рокка цепким, оценивающим взглядом светло-серых, водянистых навыкате глаз и, развернувшись, пошёл прочь.

– Не обращай внимания, сынок, – сказал отец, когда Рокк пришёл проститься накануне отплытия. – Ансуа наш человек, преданный и верный.

– Чей это «наш»? – не понял Рокк. – Он же инородец.

– Нашей семьи. Его дед служил почтарём на «Афалине». Перед смертью он поклялся в верности трёх поколений твоему деду по матери, покойному Енриху фон Бора.

Рокк понимающе кивнул. Клятву верности трёх поколений Муссоны давали, потому что табу на кровосмешение не позволяло им скрепить дружеский союз с инородцем браком детей или внуков…

Изысканными блюдами собравшихся за накрытым в кают-компании «Дельфина» столом не баловали. Излишними церемониями не баловали тоже. Подающий матрос, меняя тарелки, запросто перешучивался с капитаном. Первый помощник со вторым затеяли спор о межклановых связях. Разошлись во мнениях касательно преимуществ и недостатков домовитых, хозяйственных, но робких в постели толстушек из клана Фён в сравнении с грудастыми, дерзкими на язык, зато чувственными грубиянками из Пассата. Вяло поспорили о достоинствах крупных задниц, которыми славились девицы из Торнадо и Сирокко. И, наконец, сошлись на том, что и те, и другие, и даже стервозные вертихвостки Циклона – всё лучше, чем бризольские недотроги. На этом первый помощник вспомнил, что кузену Рокку именно на такой вскорости предстоит жениться, и оба спорщика прикусили языки.

Рокк хмыкнул, подмигнул сородичам.

– Не стесняйтесь, кузены, – обронил он. – Продолжайте, пожалуйста. Что бишь вы говорили об этих столичных фифах?

За столом дружно рассмеялись, но тему возобновлять не стали, зато принялись перемывать кости островитянкам. Слушая незатейливые, грубоватые шуточки, вставляя в разговор реплику-другую, похохатывая, Рокк думал о том, насколько отвык от всего этого за пять проведённых на чужбине лет. Лишь сейчас, за столом среди родни, он явственно осознал, что вернулся. Вернулся домой. Пускай даже этот дом – борт фрегата, под всеми парусами удаляющегося от родных земель.

Чопорные аристократические беседы на званых бризольских обедах с деликатесами на золочёной посуде и замысловатыми приборами были чем-то неродным, наносным и чуждым. А деликатный и в то же время простецкий, запанибратский трёп под грубую корабельную пищу на видавших виды щербатых тарелках – своим, с детства привычным и правильным.

Крики с палубы достигли кают-компании, едва подали десерт. Миг спустя в дверном проёме появился Шкалик, который нёс дневную вахту и потому за столом отсутствовал.

– Кузены, – в басе боцмана явственно слышались нотки растерянности, – вам стоит пойти посмотреть на это.

– На что «на это»? – удивлённо заломил бровь капитан.

Боцман не ответил, лишь махнул рукой в сторону кормы.

– Что ж, – капитан поднялся, – пойдёмте поглядим.

«Этим» оказалась вытащенная рыболовами на палубу леса – трос из стальной проволоки диаметром полтора дюйма. Крюка на конце троса не было. И витой петли, к которой крепился крюк, тоже не было. Вместо них заканчивался трос проволочными ошмётками, будто разорванный надвое неведомой силой. С четверть минуты офицеры молча разглядывали место обрыва.

– Не знаю ни одной рыбы, – пробормотал себе под нос второй помощник, – которой такое было бы под силу. Ни одного зверя не знаю.

– Это была не рыба, кузен, – подал голос один из матросов. – И, кажется, не зверь.

– Что?! – изумился капитан. – Что же тогда это было?

Матрос пожал плечами, потёр явственно дрожащей рукой переносицу.

– Не знаю, кузен. Мы зацепили тунца фунтов на пятьсот, стали вываживать. И тут оно появилось.

– Что появилось? Что именно?! Говори толком!

– Оно было похоже на пасть, кузен. Разверстую зубастую пасть размером с дом, не меньше. Она проглотила рыбину и сомкнулась. Затем ушла под воду. Леса стала разматываться – клянусь, никогда не видел, чтоб она разматывалась так быстро. А потом враз ослабла. Мы даже прийти в себя не успели…

– Я думаю, – впервые за время плавания подал голос почтарь, – это был океанский дьявол.

– Как? – недоуменно переспросил Рокк. – Как вы сказали?

Слово «дьявол» в Бора считалось ругательством. Древним, одним из немногих оставшихся со Смутных времён, когда единого языка ещё не было. Что именно далёкие предки подразумевали под этим словом, так и осталось неведомым. Кое-кто в клане Бриз поговаривал, что дьяволами называли дикую народность на одном из архипелагов – каннибалов, вечно воюющих друг с другом и пожирающих убитых. Иные утверждали, что дикари ни при чём, а дьяволами были эдакие жестокие и злые существа, ныне вымершие, а жившие то ли на вершинах гор, то ли, наоборот, в подземельях. Толком, однако, не знал никто. В Бора бранное словечко цедили сквозь зубы с негодованием, в Торнадо матери пугали им детей, в Сирокко на оставшееся со Смутных времён наследие и вовсе наложено было табу.

– Океанский дьявол, – бесстрастно повторил Ансуа де ла Муссон. – Некоторые мои сородичи называют так обитающее в пучинах абсолютное зло. Иногда оно всплывает и принимает облик зверя с исполинской зубастой пастью. Иногда… – почтарь смолк.

– Что «иногда»? – помог капитан.

– Ничего. В Мусе есть секта, в которой почитают океанских дьяволов как богов, молятся им и приносят дары и жертвы. И есть секта, в которой уверяют, что дьяволы – посланцы из другого мира. Того, что лежит за южным Барьером.

– За южным Барьером ничего нет, – усмехнувшись, поделился прописной академической истиной Рокк. – Там лишь пустота, которой заканчивается Аква.

Почтарь потупился. Долго молчал, задумчиво глядя себе под ноги.

– Как знать, – разлепил он наконец тонкие губы. – В Мусе многие уверены, что за Барьером есть жизнь. И эти «многие» – далеко не самые глупые люди в мире.