Борей

Сначала был вой, пронзительный, рвущий барабанные перепонки, наполненный яростью самой атмосферы, сходящей с ума. Он заглушал всё — рёв дизелей, треск раций, человеческие крики. Воздух гудел, как перетянутая на колке струна, готовая вот-вот лопнуть, и в этот гул вплеталось мерзкое, сводящее с ума жужжание десятков пропеллеров.

Сквозь пелену пепла и пыли проступали силуэты — угловатые, приземистые, словно хищные жуки из композита и матового пластика. Они двигались, неестественно быстро и плавно перебирая колёсами на независимой подвеске, оставляя за собой горячее марево выхлопов. Их «глаза» — набор линз, радаров и тепловизоров — методично сканировали местность. На спинах агрегатов красовались стилизованные логотипы: капля, заключённая в шестерню.

Охотники. Механические гончие новой эры.

Их было много: целый рой, выползший из-под сброшенных тентов и съехавший с аппарелей тяжёлых грузовиков, которые стояли на заднем плане застывшими без движения чёрными коробками. Механизмы окружали одинокую фигуру в центре выжженного поля.

Человек не двигался. На нём не было ни брони, ни высокотехнологичного костюма — просто потёртые штаны и куртка из чёрной кожи. Расстёгнутая косуха распахивалась от бешеных порывов ветра. Лицо мужчины скрывал мотоциклетный шлем.

— Цель изолирована! — хрипло донёсся ровный, лишённый тембра голос из динамиков одного из железных кракенов. — Поле класса «Эфир-Дельта» стабильно! Готовы к захвату!

Мужчина никак не отреагировал, лишь слегка наклонил голову, будто прислушиваясь к чему-то, звучащему поверх воя и гула механизмов.

«Какая же пошлость...» — мелькнула у него мимолётная мысль. Он давно не испытывал ни страха, ни восторга, ни преклонения перед чем бы то ни было и уж тем более был бесконечно далёк от приземлённых эмоций — но то, что происходило сейчас, было мерзко своей тотальной обездушенностью.

Он знал, он помнил другие битвы, и другие охотники были тогда: не из металла и плазмы, а из плоти, ярости и древней тёмной веры. Они окружали его не на жалком выжженном поле, а на подножиях огромных гор, что вздымались к небу, как рёбра, торчащие из хребта мира. Их было не два десятка — тысячи, десятки тысяч! И воины эти кричали не в рации, а в само небо, взывая к именам своих каменных богов, и их копья были направлены на него, потому что он посмел отогнать их боевые тучи и наслал стужу на их посевы. Они хотели не захватить — они жаждали принести в жертву бога ветра, чтобы вырвать у стихии его силу.

Воспоминание ударило, острое, как ледяные ножи стужи. Запах человеческого пота, страха и благовоний; рёв толпы; блеск десятков тысяч наконечников, жаждущих его божественной крови.

Во всём этом было так много ярой, наполненной горячей кровью жизни!

— Применяем диссонанс! — скомандовал синтезированный голос.

Из раструбов на макушках нескольких машин ударила звуковая волна: не просто громкая — неправильная, противоречащая самой структуре воздуха, от которой крошился камень и закипала вода в ручьях.

Тогда тоже было «оружие». Не машины, а чары. Шаманы в звериных шкурах, бившие в барабаны из человеческой кожи, выкрикивающие заклятья разрыва. Они пытались связать его имя, пригвоздить его сущность к земле, сделать безвольным духом места. Их магия была грубой, злой, но живой. От неё исходил запах страха, она искрилась от желания выжить. От нынешней техники пахло только стерильным металлом и пустотой.

В виски вонзилась не физическая — экзистенциальная — боль от того, что твою божественную суть пытаются разобрать на части с помощью бездушного инструмента. Это окончательное, предельное непризнание было куда хуже, чем копья и неприкрытая ненависть.

Мужчина наконец пошевелился. Не взмахнул руками, не произнёс заклинания — выдохнул.

Диссонансный вой встретился с другим воем — древним, чистым, рождённым в самом сердце мироздания, когда небо впервые прорезали молнии. Звуковые волны столкнулись в видимой дрожащей сфере и погасли, поглощённые друг другом.

Наступила секунда ошарашенной тишины. Датчики машин замигали вразнобой.

В прежние времена он поступал иначе. Его ответом становился ветер с вершин, ледяной и безумный, который вырывал копья из рук, срывал шкуры с шаманов, заставлял саму землю под ногами армий стенать и трястись от холода. Тогда он не просто защищался — наказывал. Показывал место глупой твари, посмевшей бросить вызов небу.

Сейчас он не мог позволить себе такого размаха. Не хватало энергии и совсем не осталось веры. Не та эпоха.

— Цель сопротивляется! Повышаем мощность! Все юниты, на подавление! — затараторила рация.

Машины, напоминающие огромных металлических пауков, двинулись вперёд, сжимая кольцо. Из них выдвинулись щупальца-манипуляторы с иглами, излучателями, сетями из силовых полей.

Мужчина смотрел на них, и в его скрытых щитком шлема глазах не было страха, одна лишь скука вечного, которого снова и снова пытаются поймать всё той же бесполезной ловушкой.

Он сделал шаг навстречу ближайшей машине — и пошёл, с лёгкостью воспарив над землёй, будто скользил по плёнке невидимого давления.

Тогда он тоже шёл по воздуху, шествовал над головами воинов, и они падали ниц, потому что видели бога. Сейчас эти бездарные глупцы видят в его лице лишь помеху в кожаной куртке. Аномалию…

Манипулятор с шипящей сетью силового поля рванулся к нему. Он даже не уклонился: позволил сети накинуться, позволил разрядам биться о невидимый барьер в миллиметре от его кожи. И пока машина тратила энергию, он поднял руку и коснулся её корпуса. Это было не физическое касание — но прикосновение идеи. Идея пустоты внутри, идея вакуума, ржавчины, распада. Что может быть проще — и красивее?

Металл под его пальцами даже не нагрелся. Он... просто потерял привычные смыслы. Молекулярные связи на микросекунду забыли, зачем они держатся вместе, и крошечный, но критический участок брони рассыпался в мелкую тёмную пыль.

Машина замерла, её системы, лишённые защиты в одном узле, захлёбывались в противоречивых командах.

— Аномалия! Неизвестный тип воздействия! — завопил синтетический голос, и в нём впервые появились помехи, похожие на панику.

Мужчина уже отошёл от первого «гончего». Он не уничтожал их — калечил: тонко, избирательно, тратя минимум сил. Выводя из строя датчик здесь, замыкая цепь там, двигался между ними, неуловимый, как призрак, а они, тяжёлые и неуклюжие, кружились, пытаясь поймать его, и попадали друг в друга, сталкивались, стреляли мимо.

Раньше он сокрушал армии. Теперь возится с бездушными железками. Какое падение. Какое... унизительное выживание.

Последней каплей стала мобильная энергоустановка на полуприцепе, больше похожая на передвижную электростанцию. С неё сбросили камуфляжный брезент, обнажив направленную антенну-тарелку чудовищных размеров. Гул нарастающей мощности заставил вибрировать землю и зубы, а свечение коронного разряда на её краях залило всё вокруг холодным, мертвенно-синим светом, выжигающим тени.

Он остановился и наконец посмотрел туда, где прятались операторы. Эти создания действительно настолько тупы и думают, что можно пушкой выжечь из мира стихию?

Он снял шлем. Седая шевелюра рассыпалась по плечам. Заплетённая в косы борода обрамляла лицо, изрезанное морщинами, которые хранили память о бессчётном множестве таких боёв. Он выглядел как много поживший и многое повидавший мужчина, но глаза, холодные, синие, как высокое небо перед бурей, выдавали с головой. В них не было ничего человеческого.

Да и он сам никогда не был человеком.

В ушах всё ещё стоял вой, в котором переплетались механический визг сегодняшнего дня и давно отгремевший, но так и не забытый рёв тысяч глоток, взывавших когда-то к его имени. К имени, которое сейчас уже почти никто не помнил.

«Боооор-р-рееееей!!!»

Он сделал глубокий вдох, вбирая в себя воздух с поля боя в радиусе ста метров. На мгновение наступила абсолютная, давящая тишина.

И пришёл вакуум.

Вентиляторы систем охлаждения задохнулись, завизжав на холостом ходу. Гусеницы, потерявшие сцепление с разреженным воздухом у земли, беспомощно провернулись. Заряд в энергопушке, оставшись без отвода тепла, дрогнул.

А потом Борей выдохнул.

Это был не ураган, не шквал, а точно направленный, сжатый в лезвие порыв. Невидимый воздушный клинок пронёсся по полю и ударил прямиком в ствол пушки, в самый эпицентр нестабильного заряда.

Эффект оказался буквально сногсшибательным. Последовала серия внутренних разрывов, глухих хлопков, и пушка, а с ней и половина системы вооружения просто отвалилась, отстёгнутая, как ненужная деталь. Транспорт, издав механический визг, грузно накренился и рухнул на бок, поднимая новые тучи пепла.

На поле воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием коротких замыканий и шипением выходящего из повреждённых машин хладагента.

Борей, тяжело дыша, надел шлем обратно. Руки позорно дрожали, за глазами жгло. Он потратил слишком много сил. Слишком много памяти, слишком много воли на эту... эту пародию на битву.

Он повернулся и зашагал прочь, не оглядываясь на груду металлолома и людей, выползающих из своих укрытий. Здесь ему нечего было делать. Хотелось поскорее вернуться в Заболотье, к живой воде Анны, которая сможет смыть с него этот вкус тления и забвения; к упрямому огню Вики, которым она, сама того не ведая, напоминала ему о пламени древних жертвенных костров; к отзывчивой и щедрой земле, расцветающей под руками Ники. К их хрупкой живой вере, которая, возможно, однажды станет чем-то большим, чем просто топливо для выживания.

Сегодняшнее позорище было лишь призраком битвы. И он, призрак бога, выиграл его лишь для того, чтобы прожить ещё один день в мире, который больше не нуждался в богах, но всё ещё жаждал разобрать их на запчасти.

Он уходил всё дальше и дальше от поля боя, и шаги его, лёгкие для взгляда смертного, на самом деле были тяжелы. Не от усталости мышц — тело он мог перестроить за секунды — от тяжести времени, осевшего в костях мертвящим свинцом.

Фракия. Это слово всплыло из глубин, как обломок затонувшего континента. Холодные горы, на которые он низвергал свои ледяные выдохи. Воины, выбивавшие на щитах знак его спирали — знак вихря, уносящего душу. Они боялись его, но больше почитали и славили. Страх был честной монетой, за которую он платил бурями, очищающими землю и наполняющими паруса их кораблей.

Славное было время… Время его силы.

Потом начались склоки с прочими ветрами, мелкие пакости Зефира, вечное недовольство Эвра. Боги, как стая хищных птиц, дрались за клочки неба и соревновались за непрочную привязанность жалких двуногих. Разочарование пришло не сразу. Оно капало, как вода, точащая камень, тысячелетие за тысячелетием. Разочарование в титанах, слепых, как стихийная сила. Разочарование в «героях», этих куклах, которых дёргали за ниточки то боги, то их же собственное чудовищное тщеславие. Разочарование в самих богах, в которых оказалось слишком много не просто человеческого — низменного.

И тогда Борей ушёл. Не в небытие — туда ещё никто не опоздал вернуться. В Гиперборею, где солнце садилось лишь для того, чтобы сразу взойти, в страну за северным ветром. Ведь он сам и был этим ветром. Там не было людей с их кровавыми требниками — лишь тени забытых существ, хрустальный лёд, поющий на ветру, и бесконечная, чистая ясность холода. В какой-то момент Борей почти стал частью пейзажа — вечным, благосклонным дыханием заснеженных пустошей. Жил как обычный челов... существо. Да, без поклонения, но и без ненависти. Без силы, льющейся извне, но и без долга. За всю его бесконечную жизнь это состояние было самым близким к покою.

Он застал и рассвет человечества, и закат богов. Если вдуматься, эти процессы проистекали один из другого, просто для их осознания требовалось много времени. И уж чего-чего, а времени у него всегда было в избытке. Что может быть ироничнее, чем измеряемое время для практически бессмертного существа?

Закат богов не пришёл с громом и молниями, он пришёл с тишиной. Сначала люди перестали слагать новые гимны. Потом старые начали забывать и намеренно искажать. Потом имена богов стали сказками, сказки — суевериями, суеверия — обветшалыми привычками. Боги не умерли — они не могли умереть, даже если б очень захотели. Но они потеряли себя, потому что их перестали кормить. Их перестали замечать, и они медленно усыхали, как деревья, чьи корни больше не достигают подземных вод. Одни впали в безумный сон, другие растворились в стихиях, которые когда-то являлись всего лишь их одеяниями. Борей смотрел на разворачивающуюся драму с ледяного своего порога и чувствовал, как тает и его собственная суть. С тех пор сила больше не лилась рекой — она сочилась тонкой горькой струйкой отравленных вод памяти. А потом иссяк и этот чахлый родник.

Сейчас Борей едва мог вспомнить, каково это — быть Смыслом, а не явлением.

Теперь, понятно, ни о какой Гиперборее и речи не шло. Её пожрали льды и время, а потом и льды отступили, открыв миру ещё больше места для суеты. Не те времена. Не те нравы. Всё ускорилось до мучительного визга. Слишком много сиюминутной потребы — в еде, в тепле, в острых ощущениях, в цифрах, мелькающих на экране. Слишком мало живы — той самой божественной искры, первозданной силы — в этих глиняных кувшинах, наделённых умом, да лишённых разума. Они научились летать выше птиц, рыть глубже кротов, но разучились слышать шёпот ветра в листве и видеть лик водяных сутей в ряби на озере. Мир стал плоским, шумным и... духовно бесплодным.

И всё же. И всё же...

Он вышел на опушку, за которой уже начиналась та особенная, напитанная волей Анны, сырость Заболотья. Вдали, сквозь стволы деревьев, мерцал тёплый огонёк — свет в окне их общего дома.

Пока рождаются живые и измененные, не следует терять надежду.

Ведь есть дети, два ярчайших светильника, обещающие многое. Есть Ника с её тихой, непоколебимой силой земли. Есть Вика, в лице которой древний огонь обрёл новый, яростный и целительный сосуд. Есть Анна, превратившая проклятие в долг, а долг — в дом. Есть Макс, сумевший пройти личные кризисы и ставший неугасимым маяком в нестабильном океане изменений Анны. Есть Саша, разорванная душа, которой ещё только предстояло стать целой. И даже Артём, этот упрямый человек, который изо всех сил цеплялся за рассудочность — он смог принять крах личного мира и искал новую точку опоры.

Да, они были слабы и малочисленны. И, если смотреть на вещи с высоты тысячелетий и из стратосферы, они обречены. Но в них Борей видел напряжённость бытия, которой так не хватало всему миру. Они не просто существовали — они боролись за право быть собой. И в этой борьбе, в этой хрупкой общности, он улавливал слабый, далёкий, но упрямый отзвук той самой живы — и это питало его. Больше того, это меняло в нём что-то косное, застарелое. Эти люди разделили с ним дом и кров — и он благодарно принял их щедрый дар. Не поклонение, а союз. Принятие в семью. Что может быть проще — и благороднее? В этом точно не было деградации.

Он остановился на краю тумана, отделяющего один мир от другого. За спиной оставалось выжженное поле, металлический хлам и вкус забвения. Впереди открывалась болотная темень, напитанная запахом прелых листьев. В отдалении звучал детский смех (Ника, наверное, дразнила Сашу).

В этом было обещание не покоя, а смысла.

Борей сделал шаг вперёд. Туман обнял его, как старый, немного надоевший, но единственный друг. Он возвращался. Не в Гиперборею. Не на Олимп. Домой. К последним, кто ещё мог разжечь в его остывшем божественном сердце нечто, отдалённо напоминающее надежду. И пока эта надежда теплилась, ему было за что сражаться — даже если сражаться приходилось не с титанами, а с бездушными железками, на сотворение которых кто-то глупый и жадный бездарно потратил лучшие годы своей короткой, суетной, одноразовой жизни.