Борщ

Пролог

Автор хотел написать историю про сурового олигарха с ледяным сердцем, квадратной челюстью и комплексом мачо, который плачет из-за лука.

Автор её написал.

Но в процессе автор понял одну страшную вещь.

Шрам.

Тот самый. Который полистал блокнот, почесал шрам, потом затылок, потом снова шрам. Который замирает за спиной босса так, что даже читатель замирает вместе с ним. Который улыбается так, что его шрам становится ярко-красным. Который задаёт вопрос «И тогда?» таким голосом, что становится понятно: этот человек достоин не только стоять за спиной, но и идти впереди своей собственной истории.

Автор откладывает ручку. Потом снова берёт. Потом снова откладывает.

Е если вы тоже заметили этого человека. Если вы тоже считаете, что за каждым шрамом стоит история, которая громче любого контракта. Если вы тоже хотите узнать, как живёт, любит и чешет свой шрам тот, кто всегда остаётся за кадром, — смело открывайте первую страницу.

Логики здесь не будет. Смысла — тоже.

Будет только Шрам.

И его история.

Поехали!

Глава 1

Шрам нёс Владика за шкирку.

Это была не самая сложная операция в его жизни, но определённо самая унизительная для объекта транспортировки. Владик висел в его руке, как мешок с картошкой, которую забыли на складе, потом нашли, потом снова забыли, а потом решили отправить в Норильск, потому что больше некуда.

— Отпусти! — завопил Владик, дрыгая ногами в воздухе. Его татуировка паутины на лице придавала ему сходство с пауком, которого поймали и теперь несут к выходу из квартиры, потому что жена сказала: «Или паук, или я».

— Не отпущу, — сказал Шрам, и его голос был низким, скрежещущим, будто он только что проглотил горсть ржавых гвоздей и запил их машинным маслом. — Босс сказал: из вселенной. А вселенная, она большая. Надо успеть до вечера.

— Норильск! — заорал Владик, дрыгаясь с новой силой. — Я согласен на Норильск! Я там оленей буду пасти! Я там… там…

— Там интернета нет, — заметил Шрам, перехватывая его поудобнее. — И селёдки тухлой тоже нет. Только олени. И снег. И тишина.

— Я люблю тишину! — завыл Владик, и его лицо из свекольного стало фиолетовым. — Я буду медитировать! Я стану буддистом! Я…

— Буддисты котов не крадут, — сказал Шрам и двинулся к лифту.

Он уже почти дошёл до дверей, и те бы распахнулись, если бы они были. Но их не было, потому что часом ранее Шрам их снёс с петель одним ударом, потому что его руки были заняты Владиком.

На пороге стояла женщина.

Она была высокая. Очень высокая. Почти с него ростом. Её волосы были чёрными, как ночь в Норильске, а глаза — зелёными, как мох, который растёт на камнях в том самом месте, куда он собирался отправить Владика. На ней было чёрное пальто, чёрные сапоги, чёрные перчатки, и только лицо было белым как снег, который падает на его ледяное сердце — если бы у него было сердце. У Шрама сердца не было. У Шрама был шрам. От лба до колена левой ноги.

— Владик! — закричала женщина, и её голос был высоким, пронзительным, будто она только что проглотила звонок от домофона, который не работал, потому что его сломали в прошлую пятницу, когда Шрам забыл ключи. — Владик, я знала, что ты вернёшься! Я знала, что ты меня не бросишь! Я…

— Наташа? — Владик замер в руке Шрама, и его лицо из фиолетового стало серым. Серым, как бетон, из которого построили этот дом.

— Наташа? — уточнил Шрам, и его голос стал низким, скрежещущим, будто он проглотил не ржавые гвозди, а целый ящик инструментов, который забыл в гараже, когда спасал кота. — Та самая Наташа? Сестра Мариэллы? Которая…

— Любимый! — закричала Наташа, бросаясь к Владику. — Я ждала тебя три года!

Она повисла на Владике, который всё ещё висел в руке Шрама, и теперь вся эта конструкция напоминала гирлянду на новогодней ёлке. Владик крякнул, а Шрам покрепче перехватил его за шкирку, боясь уронить.

— Наташа, — простонал Владик, и его лицо приобрело цвет переспевшего баклажана, который уже две недели лежит на рынке и никто его не покупает, — Наташа, отпусти!

— Не отпущу! — закричала Наташа, и её чёрное пальто распахнулось, открывая взгляду чёрное платье, которое было таким же чёрным, как её душа, если бы у неё была душа, но она её тоже потеряла три года назад, когда Владик сел в тюрьму. — Я тебя три года ждала! Я спать не могла! Я есть не могла! Я…

Куртка на Владике оказалась не такой крепкой, как хватка Шрама: она жалобно треснула и осталась в руках Шрама, а Владик с Наташей свалились к его огромным ботинкам.

Шрам смотрел на них сверху вниз. Смотрел так, как смотрят на сломанный лифт, который надо чинить, но непонятно, с какой стороны подойти. Владик валялся на полу, обнимая Наташу за талию, а Наташа обнимала Владика за шею, и вся эта конструкция напоминала клубок змей, которые решили, что зимой им будет теплее, если они сплетутся в один огромный живой узел.

Шрам смотрел на Наташу.

Она была… она была.

Он не знал, как это назвать красиво. У него не было слов. У него был шрам ото лба до колена левой ноги.

Шрам стоял с куском куртки Владика в одной руке и смотрел на женщину, которая лежала на полу в чёрном пальто, чёрных сапогах, чёрном платье и с белым лицом. Она была похожа на ворону, которая упала с неба, потому что забыла, как летать, но при этом была самой красивой вороной, которую он видел в своей жизни.

А он видел много ворон. Или не очень? Он не помнил. Он вообще ничего не помнил, кроме того, что она лежит на полу, а он стоит и смотрит.

«Вот это женщина», — подумал Шрам, и эта мысль ударила его сильнее, чем любой мешок с цементом, который он таскал за последние десять лет. Сильнее, чем дверь, которую он выбил в прошлую пятницу, когда забыл ключи. Сильнее, чем Владик, который всё ещё дрыгался на полу и пытался освободиться от объятий Наташи.

«Вот это женщина», — повторил он про себя, и его сердце — если бы оно у него было — пропустило удар. — «У неё чёрные волосы, зелёные глаза, и она… она…»

Она умеет готовить борщ.

Эта мысль пришла откуда-то из глубины его сознания. Из того места, где он хранил информацию, которая могла пригодиться. Босс всегда говорил: «Шрам, запоминай факты. Факты — это деньги». И он запоминал. Он запоминал всё. Сколько километров пробег у нового джипа. Сколько пачек сигарет нужно купить на неделю. Сколько раз Бегемот потребовал икру, прежде чем успокоиться.

И он запомнил это. Он запомнил, как Мариэлла сказала боссу: «Моя сестра умеет готовить борщ. А я не умею». Он запомнил, как босс сказал: «Я ненавижу борщ».

Он узнал. Эта умела. А борщ Шрам любил.

«Беру», — подумал Шрам, и эта мысль была такой же твёрдой, как его кулак, который сжимал оторванную куртку Владика. Такой же твёрдой, как дверь, которую он выбивал, когда надо было защищать босса. Такой же твёрдой, как его шрам, который тянулся ото лба до колена левой ноги.

Глава 2

— Беру, — повторил он, и его голос, который только что был низким и скрежещущим, вдруг стал... другим. Он не знал каким. У него не было слов. Но ему казалось, что это слово — «моя».

Он сделал шаг. Один шаг. Пол под его огромными ботинками, которые были размером с две маленькие лодки, жалобно скрипнул. Так же, как скрипел пол под армейскими ботинками босса.

— Моя, — сказал Шрам, и это слово вырвалось из него раньше, чем он успел подумать.

Раньше, чем он успел понять, что сказал. Раньше, чем он успел испугаться.

Наташа подняла голову. Её зелёные глаза, которые только что были полны слёз, вдруг стали... другими. Он не знал, какими. Но ему казалось, что они стали зелёнее. Зелёнее, чем та бутылка виски, которую он украл из бара вчера вечером.

— Что? — спросила она, и её голос был тихим.

Тихим, как тот самый лифт, который он сломал в прошлом месяце. Тихим, как снег в Норильске, который выпадает в августе, когда никто не ждёт.

— Моя, — повторил Шрам, и его голос стал низким, скрежещущим, будто он только что проглотил горсть ещё какой-то фигни.

Словом, которого он никогда не говорил. Словом, которого он никогда не думал. Словом, которое пришло откуда-то из глубины его сердца — если бы оно у него было.

— Твоя? — переспросила Наташа, и её зелёные глаза расширились. Расширились, как дверь, которую он выбил в прошлую пятницу.

— Моя, — сказал Шрам, и он сделал ещё шаг.

Теперь его ноги упирались во Владика, который всё ещё лежал на полу и пытался освободиться от объятий Наташи. Но Шрам не смотрел на Владика. Шрам смотрел на Наташу. — Беру.

Владик, который всё это время лежал на полу, замер. Его лицо, и так украшенное татуировкой паутины и свежим синяком, начало приобретать цвет, который не поддавался описанию. Это был цвет человека, который только что понял, что его только что обобрали.

— Что значит «беру»? — закричал Владик, дрыгая ногами с новой силой. — Она моя! Она меня три года ждала! Она...

— Ты хотел Мариэллу, — напомнил Шрам, и его голос был спокоен.

Спокоен, как поверхность озера, которое замёрзло и не оттает никогда.

— Что?! — взвизгнула Наташа и оттолкнула Владика.

Владик отлетел к стене, как мешок с картошкой, который наконец-то доставили по адресу, но получатель отказался его принимать. Он ударился спиной о бетонную поверхность, которая была такой же серой, как его будущее, и сполз на пол, глядя на Наташу с выражением побитой собаки, которую выгнали из тёплой будки прямо в снег.

— Наташа, — заныл Владик, и его голос был жалким. Жалким, как кот, который съел три тухлые селёдки и не может их переварить. Жалким, как его план вернуть Мариэллу, который провалился, потому что он не учёл чего-то важного. — это не то, что ты думаешь.

— Ты хотел Мариэллу, — сказала Наташа, и её зелёные глаза, которые ещё минуту назад горели безумной любовью, теперь стали холодными. Холодными, как сердце босса, Шрама, если бы оно у него было. — Ты хотел мою сестру. А я... я была просто... — Наташа... — начал Владик, но она его перебила.

— Убирайся, — сказала она, и её голос был спокоен.

Владик посмотрел на неё. Посмотрел на Шрама, который стоял с оторванной курткой в одной руке и смотрел на Наташу так, будто она была самым ценным грузом в его жизни. Посмотрел на дверь, которой больше не существовало, потому что Шрам её выбил. Посмотрел на лифт, который не работал. Посмотрел на лестницу, которая вела вниз, к свободе, к Норильску, к оленям, к тишине, к отсутствию интернета.

— А как же Норильск? — жалобно спросил Владик, и его голос был таким, будто он только что понял, что Норильск — это не наказание, а спасение. Что Норильск — это лучше, чем оставаться здесь, где на него смотрит женщина, которую он предал, и мужчина со шрамом ото лба до колена левой ноги, который только что сказал «беру». Что Норильск — это рай, потому что там хотя бы нет её зелёных глаз, которые сейчас прожигали в нём дыру размером с его татуировку паутины.

— Норильск? — переспросил Шрам. — Устроим.

— Когда? — Владик подскочил на ноги, и его лицо стало как у человека, которому только что объявили, что смертная казнь заменяется пожизненным заключением в тёплой стране с интернетом и селёдкой.

Шрам посмотрел на Владика. Посмотрел на Наташу. Посмотрел на оторванную шкирку в своей руке. Потом на дверной проём, где раньше была дверь. Потом снова на Владика.

Слова кончились.

У Шрама вообще было немного слов. Он экономил их, как босс экономил деньги на налогах. Десять лет службы — десять лет молчания. А теперь за одну минуту он потратил свой годовой запас. На «моя». На «беру». На «Норильск». И на «борщ», который ещё не сказал, но очень хотел сказать Наташе.

На Владика слов не осталось.

Поэтому Шрам просто наклонился. Наклонился, как подъёмный кран, который решил, что грузчики сегодня не нужны. Одной рукой он схватил Владика за шкирку. Другой — подхватил Наташу за талию. Наташа охнула. Владик крякнул. Шрам выпрямился.

На плече у него висел Владик, как мешок с картошкой, которую наконец-то вынесли из подвала, потому что она начала прорастать. На другой руке — Наташа, которая вдруг перестала быть вороной и стала голубкой. Тихой. Белой. Замершей.

Шрам пошёл. Быстро. Широкими шагами. Его ботинки-лодки стучали по ступенькам лестницы, потому что лифт сломан. Владик дрыгался, но молча. Он уже понял, что слова кончились у всех. Наташа не дрыгалась. Она смотрела на Шрама снизу вверх. Смотрела на его шрам, который тянулся ото лба до колена левой ноги. Смотрела и молчала.

Двадцать этажей вниз. Шрам не считал. Он просто шёл. На улице было холодно. Норильск, наверное, холоднее, но Шраму было всё равно, ему туда не надо.

Он вышел на тротуар. Остановился. Посмотрел налево. Направо. Такси стояло у обочины. Жёлтое. С шашечками. Будто ждало именно этого момента.

Шрам подошёл к такси. Открыл дверь. Снял с плеча Владика. Засунул его внутрь. Владик плюхнулся на заднее сиденье, как куль с цементом, который наконец-то кому-то понадобился.

Шрам достал из кармана пачку долларов и бросил на колени Владику. Пачка была толстой. Толще, чем совесть Владика.

— В Норильск, — сказал Шрам таксисту. — Сегодня. Самолётом. Билет. Отель. Олени. Всё.

Таксист посмотрел на пачку. Посмотрел на Владика, который сидел в драной куртке и пачкой долларов на коленях. Посмотрел на Шрама. Кивнул.

— Сделаем, шеф.

Машина рванула с места. Владик в окне мелькнул и исчез.

Шрам остался на тротуаре. С Наташей на руке. Она всё ещё висела на нём, как котёнок, которого подобрали на улице и теперь не знают, куда деть.

— Как тебя зовут? — спросила Наташа, будто то имело какое-то значение.

— Степан, — сказал Шрам, и его голос был низким, как тучи над Норильском.

— Степан, — тихо сказала Наташа. — Куда ты меня несёшь?

— В джип, — сказал Шрам, кивая на чёрный внедорожник, который стоял у обочины. Тот самый. Пахнущий селёдкой. С котами на заднем сиденье.

Он распахнул дверь в салон, и в нос ударило запах тухлой рыбы.

— Может, в багажник? — с надеждой спросила Наташа.

— Нет, — отрезал Шрам, запихивая её на заднее сиденье.

Глава 3

— Здесь воняет, — сказала Наташа, и её нос, белый и тонкий, сморщился. Сморщился так, как сморщивается снег в Норильске, когда на него падает грязный дождь, который бывает только в июле, и то не каждый год.

— Здесь коты, — сказал Шрам, закрывая дверцу.

Он обошёл джип, сел за руль. Завёл двигатель. Двигатель зарычал. Зарычал так, как рычал Бегемот, когда ему не давали икру. Зарычал так, как рычал босс, когда его будили. Зарычал так, как рычал он сам, когда выбивал двери. Но теперь он не выбивал. Он открывал. Ручкой. Для неё.

— Степан, — сказала Наташа, когда они выехали на дорогу. — Здесь пахнет тухлой селёдкой. И котами. И ещё чем-то.

— Икрой, — сказал Шрам, и его голос был низким, скрежещущим, будто он только что проглотил миллиардный контракт, который босс проверял две недели. — Бегемот требовал. Я купил. Он не ел.

— Бегемот? — переспросила Наташа, и её зелёные глаза, которые только что щурились от запаха селёдки, вдруг стали... внимательными. Внимательными, как у Филимона, который смотрел на неё из переноски и молчал. Потому что у него были говорящие глаза. И они говорили: «Смотри, смотри, сейчас она поймёт».

Она открыла переноски, выпуская котов.

— Степан, — сказала Наташа, и её голос дрогнул. Дрогнул так, как дрожит первый лёд на лужах в Норильске, когда кто-то проходит мимо. — А где ты нашёл этих котов?

— В гараже, — сказал Шрам, и его голос был низким, скрежещущим, будто он сжевал все леса, которые босс купил, чтобы скрыть статью о том, как он плакал из-за лука. — Там, где Владик держал Семёна. Они были там. Чёрный молчал. Полосатый шипел. Рыжий спал. И пахло селёдкой.

— В гараже, — повторила Наташа, и её зелёные глаза расширились. Расширились так, как расширяется небо над Норильском, когда после полярной ночи, наконец, появляется солнце. — В гараже Владика?

— Да, — сказал Шрам, и его шрам — ото лба до колена левой ноги, который он ненавидел всю жизнь, — вдруг стал... напряжённым.

Наташа не ответила. Она смотрела на Бегемота. Смотрела на его чёрную шерсть, на белое пятно на груди. Смотрела на его глаза, которые были такими же чёрными, как её волосы. Смотрела и молчала.

А потом она сказала:

— О.

Одно слово. Одно единственное слово. Но в нём было больше смысла, чем во всех словах, которые Шрам не сказал за десять лет.

— О? — переспросил Шрам, и его голос был низким, скрежещущим, будто он только что проглотил ежа из ближайшего заповедника.

— Это мои коты, — сказала Наташа, и её голос был тихим. Тихим, как дыхание Бегемота, когда он, наконец, получил чёрную икру и понял, что можно уже и не требовать — можно просто жрать. — Я их потеряла. В прошлом году.

— Потеряла? — переспросил Шрам, и его голос стал низким, скрежещущим, будто он целый день жевал своё прошлое, которое было пустым. — Как можно потерять котов?

В этот момент что-то с грохотом врезалось в задний бампер джипа.

Шрам даже не вздрогнул. Он вообще не вздрагивал. Десять лет службы у босса закалили его дух. Он взглянул в зеркало заднего вида. Там за тонированным стеклом, маячила морда какого-то серебристого седана. Морда была наглой. Морда была уверенной. Морда была той самой, которую хочется начистить.

— Сиди, — сказал Шрам, и его голос был низким, скрежещущим, будто он только что проглотил горсть ржавых гвоздей и запил их решением. — Я быстро.

Он вышел из джипа. Хлопнул дверцей. Дверца хлопнула так, что у серебристого седана треснуло лобовое стекло.

Шрам обошёл свой внедорожник, посмотрел на бампер. На бампере была царапина. Маленькая. Тонкая. Как татуировка паутины на лице Владика.

— Кажется, в Норильске становится слишком людно, — ухмыльнулся Шрам, глядя на побледневшего виновника аварии.

Глава 4

Шрам заглушил двигатель. Двигатель вздохнул — так вздыхал Бегемот, когда наконец получил икру, но понял, что икра баклажанная. Шрам посмотрел в зеркало заднего вида. Наташа сидела на заднем сиденье, прижимая к себе Филимона. Бегемот требовал икру, догрызая подлокотник из кожи бразильского мамонта.

— Приехали, — сказал Шрам, и его голос был низким, скрежещущим, как звук гвоздя о крышу внедорожника соседа, который посмел парковаться на месте Шрама.

— Степан, — сказала Наташа, и её голос был тихим, как соседи, которым Шрам объяснил, что любит тишину круглосуточно. — А что будет дальше?

— Дальше, — сказал Шрам, и он закрыл дверцу джипа, — будет борщ.

— Борщ? — переспросила Наташа, и её зелёные глаза расширились.

— Борщ, — кивнул Шрам, и его шрам — от лба до колена левой ноги, который он ненавидел всю жизнь, — вдруг стал... решительным.

— Для тебя? — спросила она.

— Для меня, — сказал Шрам, и его шрам — от лба до колена левой ноги, который он ненавидел всю жизнь, — вдруг стал... счастливым.

Они вошли в подъезд. Лифт работал. Шрам нажал кнопку. Двадцатый этаж. Двери открылись. В коридоре пахло дорогим деревом, кожей и опасностью.

— Степан, — сказала Наташа, когда они подошли к двери пентхауса. — А что с твоей дверью?

Дыра на уровне щиколотки насторожила Наташу. Но не Шрама: он пнул в неё ногой, и дверь распахнулась. Шрам не запирал квартиру — какой в этом толк, если все соседи знают, кому она принадлежит, и стараются вообще не спускаться по лестнице, чтобы не проходить мимо. Те, кто спускался, потом долго рассказывали, какого цвета у Шрама обои в прихожей. И врали. Потому что обоев там не было вовсе. Голые камни, с которых легко смывается кровь чересчур любопытных.

— Замок заело, — сказал Шрам, и его голос был низким, скрежещущим, будто он только что перекусил опилками, сыпавшимися из дыры в двери. — Ключ сломался. В прошлом году.

— В прошлом году? — переспросила Наташа, и её зелёные глаза расширились. — И ты всё это время не чинил?

— Зачем? — Шрам пожал плечами. Пожал так, как пожимают плечами люди, которые знают, что их дверь — это не преграда, а предупреждение. — Все знают, чья это дверь. Никто не лезет.

— А если кто полезет? — спросила Наташа, и её голос был тихим. Тихим, как сосед-алкаш, который после беседы со Шрамом закодировался добровольно.

— Тогда, — сказал Шрам, и он пнул дверь ногой. Ногой, которая выбивала двери, когда они были целыми. Ногой, которая таскала мешки с цементом. Ногой, которая прошла двадцать этажей вниз, неся на руках женщину с чёрными волосами и зелёными глазами. — Тогда будет ещё одна дыра. В голове.

**

В пентхаусе пахло луком, стейком и котами, благодаря стараниям Бегемота, пометившего персидский ковёр в гостиной.

— Степан, — сказала Наташа, перешагивая через лужу, — Здесь... чисто.

Чисто — это мягко сказано. В квартире было стерильно. На полу — ни пылинки, только лужа. На стенах — ни картин. На подоконниках — ни цветов. Только мебель. Чёрная. Кожаная. Такая, на которой не видно следов. Такая, на которой не задерживается ничего.

— Я убираюсь, — сказал Шрам, и его голос обещал все кары небесные, тому, кто намусорит.

Кухня в квартире Шрама была идеальной. Идеально чистой. Идеально пустой. Идеально ненужной.

На мраморных столешницах не было ни крошки. В кастрюлях, которые висели на крючках, никогда ничего не варилось. Плита была белой, как снег в Норильске. Холодильник гудел, но внутри были только яйца, хлеб и виски.

— Готовь борщ, — потребовал Степан растерявшуюся Наташу.

Она помнила рецепт наизусть, и виски в нём не было.

— Степан, — сказала Наташа, и её голос был тихим. — Для борща нужны продукты. А у тебя...

Она открыла холодильник. Яйца. Хлеб. Виски. Три бутылки. Дорогого. Того самого, который босс пил, пока думал, что его сердце — лёд.

— У меня есть виски, — сказал Шрам, и его голос был низким, скрежещущим, будто он проглотил ложку, которой босс ел десятую тарелку борща, и запил её фразой «Я ненавижу борщ».

— Наливай, — произнесла Наташа.

Глава 5

Шрам замер. Его шрам — ото лба до колена левой ноги, который он ненавидел всю жизнь, — замер. Его руки, которые держали кастрюлю, замерли. Даже Бегемот, который требовал икру, точа когти о портьеры из дорогого бархата, замер.

— Налить? — переспросил Шрам, и его голос стал удивлённым, как если бы Наташа ответила на китайском.

— Ну да, — сказала Наташа, и её зелёные глаза сверкнули. Сверкнули так, как сверкает лёд на крышах в Норильске, когда его сбрасывают вниз.

— А борщ? — спросил Шрам, и его шрам — ото лба до колена левой ноги, который он ненавидел всю жизнь, — отчаянно давал понять, что если налить, борща не будет.

— Потом, — заявила Наташа, и Шрам не посмел отказать даме.

Он достал виски. Открыл бутылку. Разлил в два стакана. Тяжёлых. Хрустальных. Тех самых, которые босс подарил на десятилетие службы. Вместе с джипом. Вместе с квартирой. Вместе с жизнью, которая была пустой. И которая теперь переставала быть пустой.

Наташа взяла свой стакан. Посмотрела на янтарную жидкость. Посмотрела на Шрама. Посмотрела на его шрам — ото лба до колена левой ноги.

— За что? — спросил Шрам, поднимая стакан.

— За то, — сказала Наташа, — что у тебя есть виски. И я есть. И коты есть. А борщ... борщ подождёт.

Они выпили.

Виски обожгло горло. Шрам не чувствовал боли. Он вообще ничего не чувствовал. Десять лет службы — десять лет привычки не чувствовать. Но сейчас он чувствовал тепло. Тепло, которое разливалось по груди. Тепло, которое шло не от виски. Тепло, которое шло от неё.

— Ещё, — сказала Наташа, и её зелёные глаза стали ярче. Ярче, чем мох в Норильске.

Шрам налил по второй.

— За что? — спросила Наташа, и её голос был пьяным. Пьяным, как тот самый ветер в Норильске, который дует так, что сбивает с ног.

— За дыру в двери, — сказал Шрам, и его голос был низким, скрежещущим, будто он сжевал луковую шелуху, которую Мариэлла разнесла по всей кухне, и запил её слезами босса, которые он называет военной тайной. — Чтобы все знали: что здесь живёт не тот, кого боятся. А тот, кого ждут.

Наташа посмотрела на дверь. На дыру на уровне щиколотки. На круглую аккуратную дыру, которую вырезала нога человека, который не умел просить. Который умел только брать. И ждать.

— Ещё, — сказала Наташа, и её щёки, белые как снег, стали розовыми. Розовыми, как тот самый закат в Норильске, который бывает только в июле, и то не каждый год.

Шрам налил по третьей.

Последняя. Третья бутылка. Та, которую он берёг для особого случая. Особый случай сидел напротив, болтая босыми ногами на мраморной столешнице.

— За что? — спросил Шрам, и его голос был низким, скрежещущим, будто он только что закусил битым стеклом.

— За Норильск, — сказала Наташа, и её зелёные глаза смотрели на него.

— И оленей, — согласно кивнул Шрам.

Виски закончился. Стаканы опустели. Бутылки тоже. Три штуки. Дорогого. Того самого, который Шрам берёг на особый случай. Который, кажется, уже наступил.

**

Степан проснулся от того, что кто-то требовал икру.

Требовал громко. Настойчиво. Так, что стены дрожали, а в дыру в двери, кажется, пытался влезть медведь. Но медведи в этом доме не водились. Водились коты. Бегемот. Который не получил чёрную икру. Которую обещали в пятницу. А сегодня была суббота.

— Степан, — сказала Наташа. — Это Бегемот?

— Бегемот, — сказал Шрам.

— А почему он требует икру?

— Потому что, — сказал Шрам, и он попытался открыть глаза. Глаза не открывались. Они склеились вчерашним виски, вчерашним танцем, вчерашней жизнью, которая перестала быть пустой. — Сегодня пятница?

— Сегодня суббота, — сказала Наташа, и она села на кровати. Села так, что чёрное платье, которое она так и не сняла вчера, сползло с плеча. Белого. Холодного.

— Значит, пятница была вчера, — сказал Шрам, и его шрам — ото лба до колена левой ноги, который он ненавидел всю жизнь, — вдруг стал... виноватым. — Я забыл.

— Ты забыл? — переспросила Наташа, и её зелёные глаза, которые вчера были ярче мха в Норильске, сегодня были мутными.

— Я пил виски, — сказал Шрам, и его голос был низким, скрежещущим, будто он закусывал виски бетонной плитой.

— Я тоже, — напомнила Наташа.

— У нас много общего, — улыбнулся Степан.

— И борщ, — кивнула на кухню Наташа.

Глава 6

Борщ в этом доме ели все: коты, соседи и босс, который жил в соседнем пентхаусе. Мариэлла тайком таскала кастрюлю от сестры, пока Ветров подписывал миллиардные контракты, а Шрам, как верный помощник возил его на работу.

Счёт пришёл на почту в среду.

Шрам открыл его, когда сидел в джипе, ожидая, пока босс подпишет очередной миллиардный контракт. Босс подписывал долго. Он всегда подписывал долго, потому что каждую букву в договоре проверял лично, а каждую запятую — дважды. Шрам за это время успевал проверить всё. Двигатель. Шины. Котов в переносках. Он возил и с собой, боялся, что Наташа опять потеряет. Своё сердце, которое он считал ледяным, но оно почему-то билось чаще, когда он думал о Наташе.

Сегодня он думал о Наташе. О её борще. О том, как она вчера сказала: «Степан, я сварю борщ. Настоящий. Для тебя». И он ждал. Весь день. Весь вечер. Всю ночь. Борщ был. Вкусный. Горячий. Со сметаной. Тот самый, который он любил. Тот самый, который пах домом. Тот самый, который он ел на завтрак, обед и ужин.

Шрам открыл почту. Открыл счёт. Открыл глаза.

Пять килограммов свеклы.

Пять. Килограммов. Свеклы.

Он посмотрел на цифры. Потом на экран. Потом снова на цифры. Пять килограммов. Для кастрюли, которая вмещала два литра. Два литра. Пять килограммов свеклы. Это был борщ. Для армии. Для батальона. Для...

Шрам закрыл почту. Открыл снова. Цифры не изменились. Пять килограммов. Капуста. Морковь. Лук. Картошка. Мясо на косточке. Три килограмма. Три. Для кастрюли в два литра.

Он посмотрел на зеркало заднего вида. На своё отражение. На шрам ото лба до колена левой ноги, который он ненавидел всю жизнь. На свои глаза, которые были серыми, как небо над Норильском перед снегопадом. На свои руки, которые сжимали руль так, что кожа скрипела.

— Шрам, — сказал босс, выходя из офиса. — Поехали. Я проголодался.

— Борщ, — сказал Шрам, и его голос был низким, скрежещущим, будто он залпом выпил горячего кипятка.

— Какой борщ? — спросил босс, и его квадратная челюсть сжалась. — Я ненавижу борщ.

— Наташа сварила, — сказал Шрам, и его голос был низким, скрежещущим, будто он только что проглотил горсть ржавых гвоздей, но это был уже триста сорок седьмой раз, так что никто не удивился.

— Я ненавижу борщ, — повторил босс, и его стальные глаза сверкнули.

— Поехали, — сказал Шрам и завёл двигатель.

Двигатель зарычал. Зарычал так, как рычал Бегемот, когда ему не давали икру. Шрам ехал. Домой. К Наташе. К борщу. К правде.

Они ехали молча. Босс подписывал бумаги на заднем сиденье. Шрам смотрел на дорогу. На светофоры. На машины. На жизнь, которая почему-то стала слишком сложной. Пять килограммов свеклы. Три килограмма мяса. Для кастрюли в два литра. Кто-то ел его борщ. Кто-то чужой. Кто-то...

— Шрам, — сказал босс, не поднимая головы от бумаг. — Ты злой.

— Я не злой, — сказал Шрам, и его голос был низким, скрежещущим, будто он только что проглотил осколки надежды на светлое будущее.

— Ты злой, — повторил босс, и его стальные глаза сверкнули. — Ты всегда злой, когда кто-то трогает твоё.

Шрам молчал. Он молчал так, как умеют молчать только те, кто экономит слова.

— Наташа, — сказал Шрам. — Она варит борщ. Для кого-то. Не только для меня.

— Для кого? — спросил босс, и его квадратная челюсть сжалась, став треугольной.

— Не знаю, — прорычал Шрам, как рычало в животе у Бегемота, когда тот переваривал селёдку. — Пять килограммов свеклы. Три килограмма мяса. Для кастрюли в два литра.

— Это много, — сказал босс, и его стальные глаза стали ещё стальнее.

— Это очень много, — сказал Шрам, и его шрам ото лба до колена левой ноги, который он ненавидел всю жизнь, вдруг стал... ревнивым.

— Кто? — спросил босс, и его голос был тихим. Тихим, как тот самый лифт, который Шрам сломал, а потом починил.

— Не знаю, — сказал Шрам, и он нажал на газ.

Джип рванул с места. Рванул так, как рвался Бегемот из переноски, когда чувствовал запах икры. Рванул так, как рвался Филимон к миске с вискасом. Рванул так, как рвался он сам, когда выбивал двери. Но теперь он не выбивал. Он ехал. Домой. К правде. К борщу, который кто-то ел без него.

Они подъехали к дому. Шрам выскочил из джипа. Выскочил так, что дверца хлопнула, и у босса, который выходил следом, чуть не отлетела голова. Шрам бежал. Бежал так, как не бегал, даже когда убегал от медведя. Бежал так, как не бегал даже на службе, когда спасал босса. Бежал к правде.

Шрам выбил дверь в подъезд. Выбил так, что консьержка, которая пряталась за стойкой, завизжала. Он бежал по лестнице. Двадцать этажей. Он не считал. Он просто бежал. На девятнадцатом он услышал запах. Запах борща. Свой запах. Тот, что варила Наташа для него. Тот, что пах домом.

И он услышал голоса. Много голосов. Смех. Звон посуды. Жизнь. Его жизнь. Которая была пустой. Которая стала полной. Которая, оказывается, была полной не только для него.

Шрам подошёл к двери. К своей двери. К двери с дырой, которую он починил, потому что Наташа сказала, что сквозняки вредны для котов.

За дверью была кухня. На кухне был стол. На столе была кастрюля. Та самая. В два литра. Из которой он вчера ел борщ. Из которой сегодня ел кто-то ещё.

Рядом с Наташей сидела Мариэлла. Мариэлла, которая не умела готовить. Мариэлла, которая училась готовить борщ у сестры. Дальше сидели соседи. Те, которые не спускались по лестнице, чтобы не проходить мимо его двери. Те, которые боялись его шрама. Те, которые теперь ели его борщ. Соседка с третьего этажа, которая всегда пряталась, когда он заходил в лифт. Сосед с пятого, который крестился, когда проходил мимо. Соседи с девятого, которые переехали год назад и до сих пор не здоровались. Они все сидели за его столом. Ели его борщ. Из его кастрюли. Его ложками. Его...

На подоконнике сидели коты. Все трое, вместе с Семёном, и их миски были полны борщом.

Шрам смотрел на свой борщ, который ели чужие люди. Смотрел на свою Наташу, которая улыбалась чужим людям. Смотрел на свою жизнь, которая перестала быть пустой, но, оказывается, стала слишком полной. Полной для всех. Полной для каждого. Полной для...

— Степан? — Наташа посмотрела на дверь, на его шрам, который был багровым. — Степан, ты пришёл?

— Спасибо, — сказал Шрам, и его голос был глухим, как из-за двери туалета.

— Спасибо? — переспросила Наташа, и её зелёные глаза расширились.

— Да, — сказал Шрам, и он сел за стол. Сегодня он стал не тем, кого боятся. Сегодня он стал тем, кого ждут, для кого варят борщ. Он стал своим.

Он посмотрел на кастрюлю. Два литра. Вчера она была полной. Сегодня она была почти пустой.

— Там осталось, — догадалась Наташа и подвинула к нему тарелку. — Для тебя. Я оставила. Самую густую. С мясом. С косточкой. Как ты любишь.

Шрам посмотрел на тарелку. Борщ был красным. Красным, как его шрам, когда он злился. Красным, как его сердце. Красным, как...

— А мне? — сказал босс, и его голос был низким, хриплым, будто он уже проглотил горячий борщ. И его супруга молча подвинула к нему свою тарелку, приглашая разделить её порцию.

— А чего не хватает? — спросила Наташа, и её зелёные глаза сверкнули.

Шрам задумался. Он думал долго. Так, что его шрам ото лба до колена левой ноги, который он ненавидел всю жизнь, стал напряжённым. Так, что Бегемот перестал требовать икру и уставился на него. Так, что Филимон открыл один глаз, посмотрел на борщ, вздохнул и снова закрыл.

— Виски, — догадался Шрам.

P.S.

Следующее утро наступило только через неделю.

Потому что когда в доме варят борщ и пьют виски — время останавливается.

От автора

Текст: короткий

Выкладка: быстрая(но это не точно)

Цена: бесценно, но для вас бесплатно