Борщик: записки из рюкзака

Если уж вы решили узнать мою историю, начну с главного: меня назвали Борщиком не в честь еды, а в честь катастрофы. Точнее, в честь цепной реакции из мелких неудач, кульминацией которой стал акт тотального разрушения, достойный древнегреческой трагедии. Это многое объясняет в моей судьбе и характере. Я с пелёнок усвоил, что мир — это хаос, а единственная достойная позиция в нём — философское принятие, желательно в тёплом месте и с полным желудком.

Но начнём по порядку. Моё детство прошло в подвале одного из дворов-колодцев на Песках. Место это было сырое, продуваемое всеми ветрами, но с богатой гастрономической программой — в основном, за счёт помойки у чёрного хода столовой «Сытость». Я был юн, полон идеализма и свято верил, что главное в жизни — поймать самую упитанную крысу в округе. Роковой день начался с того, что я учуял незнакомый, дразнящий запах, шедший из открытого люка в подворотне. Это пахло Чем-то Важным. Возможно, колбасой.

Разумеется, я полез. Юношеский максимализм затмил мне разум. Закончилось всё, как и следовало ожидать, — стремительным падением в ледяную лужу на самое дно технологического колодца. Я сидел там, мокрый, жалкий и внезапно осознавший всю бренность бытия, и орал. Не от страха, нет. От возмущения. Вселенская несправедливость ранило мое сердце. Я требовал у Судьбы объяснений.

И Судьба, в лице Семёна, ответила. Он шагал домой, и я, даже снизу смог безошибочно определить его ауру: пахло дешёвым кофе, усталостью, разочарованием от проваленного дедлайна и лёгким флёром фальши, исходившим, вероятно, от только что покинутой им пресс-конференции. Услышав мои вопли, он остановился. Посветил в люк телефоном. Долго и изобретательно ругался.

– Опять, блин, – донёсся до меня его голос, глухой от усталости. – Котёнка жалко, сердце обливается кровью. А куда я его, чёрта водяного, дену? В однушке-то... И ветеринары нынче... Ладно, чёрт с тобой, поехали.

Началась долгая и нелепая операция по спасению. Его длинные, неуклюжие лапы тщетно пытались до меня дотянуться. Он чуть не свалился сам, обозвав меня на полпути «колючим комком несчастья, созданным для испытания моих и без того расшатанных нервов». Наконец, его пальцы схватили кожу моего загривка, и я был извлечён на поверхность, в мир серого питерского вечера.

Так я попал в его берлогу. Квартира в Коломне – идеальное пристанище для вечного меланхолика вроде меня или вечно уставшего журналиста вроде него. Тут вечно плачет окно в кухне, по ночам стонут призраки в лифтовой шахте (или это скрипят старые тросы – какая разница?), а от соседей сверху доносится запах жареного лука и чьих-то навсегда разбитых надежд. Первую ночь я проспал, зарывшись в старый свитер Семёна, пахнущий дезодорантом, табаком и чем-то неуловимо родным – запахом безопасности.

А утром случилось то, что дало мне Имя.

Семён, решив отметить моё спасение и, видимо, уверенный, что я разделяю его гастрономические пристрастия, поставил на пол огромную кастрюлю с только что сваренным борщом. Аромат стоял сногсшибательный: сладковатая свёкла, кислая капуста, жирная свинина. Он отвлёкся на звонок взбешённого редактора, я же, движимый исследовательским интересом и зовём пустого желудка, подошёл к этому бурлящему красному озеру.

Я потянулся носом, пытаясь разложить этот сложный, многослойный запах на составляющие... И чихнул. От неожиданности и резкости ситуации я сделал прыжок назад, зацепил когтем за ручку кастрюли, и она, описав в воздухе величественную, почти балетную дугу, опрокинулась. Горячее, ароматное месиво щедро залило половину кухни, линолеум и мои, ещё не просохшие после вчерашнего бдения, лапы.

Семён застыл на пороге с телефоном у уха. На его лице застыла маска ужаса. Потом она дрогнула, и его глаза округлились от неподдельного, дикого восхищения.
– Нет, – прошептал он в трубку, не в силах отвести от меня взгляд. – Это не котёнок. Это... это целый борщометр! Борщометр Петербургский! – И он расхохотался, тому самому смеху обречённого, который рождается на стыке отчаяния и абсурда.

Так я стал Борщометром Петербургским. Борщиком, для друзей. И я смирился. Имя — это не судьба. Имя — это первая дань, которую ты берёшь с человечества за своё существование.

А дань эта вскоре стала регулярной. Семён, человек глубоко одинокий и, как я окончательно понял, слегка не в себе, решил, что я — его талисман. Его муза, спасающая от творческого ступора. И что таскать меня с собой повсюду — блестящая идея. Для этого он приобрёл ужасное, на мой взгляд, приспособление — рюкзак-переноску с прозрачным окошком, который он с пафосом, несовместимым с его обычной манерой речи, назвал «Ковчегом».

Первый поход в «Ковчеге» был в ближайший «Перекрёсток». Это путешествие перевернуло моё представление о мироздании. Раньше мир был ограничен подвалом, а потом — квартирой. Теперь же он представлял собой бешеный калейдоскоп мелькающих тротуаров, чужих ног (огромных и страшных снизу), грохочущих трамваев и океана запахов. Я сидел в своей прозрачной тюрьме, прижав уши от ужаса и восторга, и впитывал всё: запах жареной куры, грязного снега, дешёвых духов, собачьей паники и миллионов человеческих жизней, проносившихся мимо.

Семён нёс меня, как святыню, бормоча себе под нос: «Вот, Борщик, смотри, это наш район. Это наш магазин. Здесь мы купим тебе паштет и валерьянки для храбрости». Он думал, он меня утешает. А я в тот момент, качаясь в такт его шагам, постиг главную истину: они носят нас, своих питомцев, как талисманы, в надежде, что наша врождённая лень, отстранённость и умение спать в любых условиях как-то передадутся им и спасут от их же собственной суеты. Но кто кому талисман на самом деле? Это я, Борщик, теперь ношу его с собой по жизни, уберегая от крайней степени идиотизма. И за это мне полагается паштет. Всё честно.

Вернувшись домой, в нашу пахнущую старыми книгами и борщом (теперь уже въевшимся в пол) берлогу, я съел положенную банку паштета, вылизал до блеска испачканную в великой катастрофе шерсть и заснул на тёплом ноутбуке Семёна, который пытался написать репортаж о чём-то невероятно важном.

Снились мне огромные, плывущие куда-то ноги и далёкий, успокаивающий запах дома. Его дома. И, кажется, уже моего. Война за выживание закончилась. Начиналась война за тёплое место. Но это уже совсем другая история.