Борт Нью-Йорк - Тель-Авив

“Начинается посадка на рейс компании “Американ Эйрлайнз” Нью-Йорк - Тель-Авив...”

Пятидесятилетний Джерри Транкс по прозвищу Два Ствола двинулся на посадку одним из первых. Прозвищем Джерри был обязан привычке носить в левой подмышечной кобуре наградной “Глок” в пару к служебному “Сигу” в правой. В федеральной службе воздушных маршалов на подобную вольность смотрели сквозь пальцы. Два Ствола, хотя звёзд с неба и не хватал, был на хорошем счету. Исполнительный, трудолюбивый, он сопровождал потенциально опасные рейсы вот уже без малого десять лет.

Джерри предъявил на контроле посадочный талон, паспорт и неспешно зашагал по узкому коридору телескопического трапа.

- Добрый день, сэр.

Транкс коротко кивнул светловолосой, фигуристой Бренде Уилсон, буркнул в ответ что-то неразборчивое и шагнул в салон. В последнее мгновение он всё же не удержался и едва уловимо подмигнул Бренде. Воздушному маршалу не подобало чем-либо отличаться от обычных пассажиров, тем более афишировать знакомство с экипажем. Особенно тот вид знакомства, который в последнее время установился со старшей бортпроводницей.

- Кажется, у тебя и вправду два ствола, милый, - простонала однажды разметавшаяся на гостиничных простынях Бренда. - Ох, что же ты со мной делаешь...

Джерри мотнул головой, отгоняя воспоминания, занял место в последнем ряду бизнес-класса и приступил к профессиональным обязанностям. Три с половиной сотни посадочных мест - триста пятьдесят цепких, внимательных взглядов - по одному на пассажира. Особой наблюдательностью маршал не отличался, физиономистом был весьма посредственным, но Устав предписывал проводить фейс-контроль. Уставы Джерри Два Ствола уважал.

“Хасидская семья - пожилой ортодоксальный еврей с блеклой некрасивой женой, четверо очкастых детей-погодков. Опасности не представляют, отфильтрованы”.

“Дама лет сорока, строгое лицо, деловой костюм - опасности не представляет, отфильтрована”.

“Шумная молодёжная компания - четыре пары лет по восемнадцать-двадцать - безобидные туристы - отфильтрованы”.

“Худосочная, невзрачная девица неопределённого возраста - отфиль...”

Джерри перевёл взгляд на следующего пассажира и мысленно подобрался. Тощий, нескладный мужчина лет тридцати. Вытянутое длинноносое лицо, запоминающееся, с нестандартными, едва ли не трагическими чертами. На лбу испарина, хотя в салоне прохладно. Свежая царапина на щеке - видимо, порез при бритье. Ручной клади нет, пальцы беспокойно теребят верхнюю пуговицу рубахи. Явственно нервничает, возможно, не в себе. Похож на киноактёра Николаса Кейджа. Может статься, и вправду актёр.

Яша Либерман по кличке Либермот никакого отношения к кино не имел. Был он мелким, зато удачливым мошенником с Брайтон-Бич, а нервничал оттого, что в данный момент банально уносил ноги. Многочисленные Яшины партнёры и знакомцы - уличённые в финансовых махинациях владельцы и совладельцы разномастных липовых бизнесов - уже вовсю строчили чистосердечные признания. Либермота же в который раз выручила феноменальная интуиция - врождённое, под стать звериному, чутьё на опасность. Со съёмной квартиры Яша ушёл через чёрный ход за полчаса до появления копов, а сутки спустя обзавёлся подложным паспортом и авиабилетом на Землю обетованную. Задерживаться там Либермот, впрочем, не собирался. Мир велик - предприимчивому и не обременённому комплексами космополиту тёплое место в нём всегда найдётся. Главное - вывернуться из-под уже нависшей над головой дубины американского правосудия, а там временно отвернувшаяся удача непременно вернётся.

В отличие от Яши, Муслим аль-Азиз подозрений у маршала не вызвал. Был он крепок, подтянут, смуглокож, невозмутим и спокоен. Дорогой, с иголочки, костюм, белоснежная накрахмаленная сорочка, строгий галстук создавали образ человека респектабельного и надёжного. Упакованный в шикарную коробку дорогущий радиоуправляемый квадрокоптер в правой руке респектабельность и надёжность усиливал. По легенде квадрокоптер предназначался в подарок палестинскому племяннику, праздновать совершеннолетие которого и отправлялся в сектор Газа состоятельный американский дядюшка.

Ни племянника, ни состояния у Муслима аль-Азиза отродясь не бывало. Зато у него была вера. Унаследованная от предков святая правая вера, которой десять часов спустя предстояло пройти испытание. Муслим готовился к этому испытанию с младых ногтей, с того самого дня, когда ему, семилетнему ещё несмышлёнышу, объяснили, что такое пояс шахида, и сообщили о героической смерти отца.

Муслим отыскал в салоне свои ряд и место, бережно пристроил на багажную полку квадрокоптер и, поморщившись, уселся по левую руку от неопрятного задохлика с вытянутой плаксивой рожей, явного еврея и нечестивца.

- Как поживаете? - осведомился задохлик, скорчив ещё более унылую рожу и рукавом утерев со лба пот. - Меня Яшей зовут, фамилия Либерман. По-русски, часом, не говорите? Нет? Нехорошо с вашей стороны. Стесняюсь спросить, вы просто американец или таки араб?

***

В трёх сотнях футов от заправляющегося пассажирами “Боинга” угольно-чёрный, приземистый, губастый Джошуа Уолш отдавал последние распоряжения грузчикам. Был Джошуа их бригадиром, а заодно и благодетелем - за сбыт извлечённых из пассажирских чемоданов ценностей отвечал он. Он же распределял по бригаде половинную долю прибыли, вторую половину оставляя себе. Это было справедливо - рисковал Джошуа намного больше остальных-прочих.

Был бригадир не робкого десятка, но на этот раз трусил отчаянно. Информацию, поступающую от сканирующих багаж работников службы безопасности, он уже обработал. Айфоны, планшеты, кинокамеры, упакованные незадачливыми пассажирами в баулы и чемоданы, были сноровисто изъяты и отправлены отвечающему за вынос ценностей с территории аэропорта таможеннику. Оставалось, однако, самое главное.

Джошуа перевёл дух и скомандовал:

- Готовы? Пошли!

Работяги направили забитый багажом автопогрузчик к выходу на лётное поле, а бригадир шагнул к трём заботливо отставленным им в сторону чемоданам. Два из них были пошарпанными, видавшими виды и отличались от собратьев лишь наклеенными по торцам переводными картинками с вставшим на задние лапы львом. Третий чемодан Джошуа сдёрнул с подающей конвейерной ленты наугад. Бригадир огляделся по сторонам и замер в нерешительности и опаске. Место было проверенным - мёртвая зона с то и дело барахлившей, а сегодня и вовсе выведенной из строя видеокамерой. Грузчики излишним любопытством не отличались. И, тем не менее, Джошуа трусил. Несмотря на богатый опыт и сноровку, его трясло, колотило от страха. То, что предстояло проделать, было опасно, смертельно опасно, бригадир явственно это осознавал. Можно было, конечно, схитрить - отправить чемоданы вслед за остальными, а седому, носатому Аббасу наврать потом, что не срослось.

Нельзя, переступив с ноги на ногу, отчётливо понял бригадир. Нельзя наврать. Долг Аббасу достиг без малого трехсот тысяч - суммы, которую Джошуа Уолш за последние десять лет потратил на героин, промотал на девок и проиграл в казино. И теперь либо он выполнит то, что велел Аббас, и долг аннулируется, либо… Церемониться седой, похожий на стервятника старик не станет. Мигнёт любому из подручных, и…

Джошуа тяжело выдохнул и, наконец, решился. Он резко потянул на себя ближайший чемодан, рывком расстегнул молнию. Металлический овальный предмет, похожий на безобидный кухонный поднос, только со сферической выемкой по центру, вынырнул из кучи тряпья и скользнул в ладони. Секундой позже из соседнего чемодана Джошуа выудил ещё один, в точности такой же. Вслед за ним - заполненную бурым порошком стеклянную банку, перетянутую наклейкой с надписью “Кофе”. Миг спустя “подносы” схлопнулись, намертво зажав банку в центральных выемках. Воровато оглянувшись, Джошуа расстегнул молнию третьего чемодана, того, что выбрал наугад. Сунул сборку в его разверстое чрево и завалил тряпьём.

Часом позже, отбатрачив смену, Джошуа Уолш выбрался из здания терминала и зашагал к автостоянке. На душе у него было спокойно и радостно.

- Я никому ничего не должен, - напевал себе под нос Джошуа. - Никому. Ни хрена. Ни цента.

Впереди ждали двое суток заслуженного отдыха. Можно было закатиться в Атлантик-Сити, сразиться в баккара или попытать счастья в рулетку. Можно было принять дозу и снять в баре лихую девчонку. Можно было… от обилия радужных перспектив Джошуа едва не облизывался.

***

“Заканчивается посадка на рейс компании “Американ Эйрлайнз” Нью-Йорк - Тель-Авив...”

Потягивая поднесённый Брендой апельсиновый сок, Джерри Транкс по прозвищу Два Ствола методично изучал последних поднимающихся на борт пассажиров.

“Пожилой господин в роговых очках с редкой бородкой и кустистыми бакенбардами, опасности не представляет, отфильтрован”.

“Суетливая супружеская пара с вихрастым мальчишкой лет десяти, отфильтрованы”.

“Рослая длинноногая красавица с золотистыми волосами, щедрой грудью и годовалым младенцем на руках. В глазах что-то… - Два Ствола напрягся, вгляделся пристальнее. - В глазах печаль, - заключил он. - Красотка явно грустит - видимо, рассталась с любезным дружком. Опасности не представляет. Отфильтрована…”

С любезным дружком Леночка Макарова рассталась, едва родилась Ксюша. Оформить с ней отношения Борис так и не удосужился, а скорее всего, и не собирался. Познакомился на сетевом дизайнерском сайте два года назад, увлёк, влюбил в себя, зазвал в гости. Пара месяцев прошла, будто сплошной праздник. Трехкомнатная квартира в центре Манхэттена, рестораны, банкеты, званые вечеринки. Сослуживцы Бориса на Леночку заглядывались, улыбались, подмигивали, нахваливали её эскизы. Потом случился залёт. Детей Борис не хотел, но Леночка об аборте и слышать не желала. Их ждало счастливое и непременно светлое будущее - она красива, талантлива, рядом амбициозный, целеустремлённый и, главное, любящий мужчина, к тридцати годам успевший уже сделать карьеру. Осталось родить ему очаровательную дочку, подучить английский, устроиться по специальности - о дальнейшем Леночка не задумывалась. Не задумывалась ни на пятом месяце, ни на седьмом, хотя на банкеты Борис её больше с собой не брал, в рестораны не водил, а, напротив, с каждым днём всё больше мрачнел и всё дольше задерживался на работе.

- Вот тебе полторы тысячи, - сказал Борис, когда Леночка выпорхнула из родильного отделения с Ксюшей на руках. - На билет хватит.

- Н-на какой б-билет? - запинаясь, переспросила Леночка. - Т-ты о чём?

Борис фыркнул.

- Парни были правы, - буркнул он, - ты патологическая, непроходимая дура. Не пойму, как сам этого не замечал. На билет в Мухосранск, Россия, или откуда ты там.

Билет Леночка брать не стала - некоторое время она ещё рассчитывала, что всё образуется. К тому же, сначала ей повезло - по объявлению в “Русской рекламе” нашлось место няньки в обеспеченной эмигрантской семье. Год спустя, когда необходимость в няньке отпала, Леночку рассчитали. Денег едва хватило на билет в родной Краснодар. С двумя пересадками - через Тель-Авив и Дубай.

Леночка нашла своё место в двадцать седьмом ряду. Благодарно улыбнулась вставшему, чтобы дать ей пройти, смуглому парню в строгом костюме при галстуке. Затем другому - тощему, с унылым длинноносым лицом.

- Как поживаете? - по-русски зачастил длинноносый, едва Леночка, баюкая спящую Ксюшу, опустилась в кресло у иллюминатора. - Меня Яшей звать, фамилия Либерман. Можете запросто называть Либермотом. Вы ведь говорите по-русски? Ну, слава богу - будет, с кем поболтать в пути. А то этот басурманин, - Яша кивнул на соседа слева, - ни бельмеса по-нашенски. И вообще не нравится мне он. А вы, стесняюсь спросить, просто русская или таки еврейка?

***

Бренда Уилсон вздохнула, прислонившись к салонной перегородке. Вот и еще один рейс, затяжной, скучный и, главное, бесперспективный. На обратный, из Тель-Авива, она не рассчитывала. Как обычно, с исторической родины в гости к более удачливой родне полетят шумные еврейские семьи с горластыми властными мамашами, тихими забитыми мужьями и юркими, похожими друг на друга, как горошины из одного стручка, детишками. Ставку на израильтян она перестала делать три года назад, когда одна из таких бронебойных идиш-мамэ сурово, не стесняясь в выражениях, отчитала при Бренде своего сынка за то, что притащил домой “гойку и прошмандовку”. Сынок - владелец крупной торговой фирмы и акула ювелирного бизнеса - молча, потупив глаза, кивал и медленно, по полдюйма, отодвигался в сторону от своей еще пять минут тому назад суженой. В середине тирады Бренда не выдержала, выкрикнула матерный загиб времен нищего бруклинского детства, показала средний палец, плюнула на белоснежный ковер и выскочила прочь, едва сдерживая слезы. Ювелирная акула ей так и не перезвонил, и Бренда вычеркнула семитов из списка потенциальных мужей.

По долгу и по любви она замужем уже была - теперь нужно было выходить по расчету.

По долгу случилось через семь недель после выпускного, когда месячные так и не пришли. Денни Томсон был мил, застенчив и чуть заикался - особенно сильно, когда звал Бренду составить ему пару на выпускном балу. Это не помешало ему той же ночью в машине быть горячим, неистовым и ненасытным. Она ждала ребенка от Денни - в этом Бренда не сомневалась, - но родители юного отца ей не доверяли. Приблизительный подсчет говорил о том, что Денни они зачали, когда сами были еще школьниками - но робкий намек Бренды на это вызвал истерику и скандал. В общем, она никогда не умела разговаривать с мамашами своих женихов.

Денни ушел из дома, и они поселились в старом трейлере на городской окраине. О колледже не приходилось и мечтать, от токсикоза Бренда блевала дальше, чем видела, друзья и подруги делали вид, что их и знать не знают - как-то не так молодая пара представляла себе счастливую семейную жизнь. Денни устроился помощником механика в автомастерскую, приходил домой, воняющий бензином и маслом, вызывая у жены новые рвотные позывы. Отлученный от постели, заливал горе пивом - пока однажды с похмелья не забыл как следует закрепить домкрат. Хоронили Денни в закрытом гробу, пока Бренда приходила в себя под капельницей после выкидыша.

По любви было четыре года спустя - когда Бренда проходила кастинг на девятнадцатый сезон “Топ-модели по-американски”. Во второй тур она не вышла, Тайру Бэнкс и судей не видела и даже на экране в телеверсии мелькнула лишь на пару секунд, в массовке, со спины. Зато там она встретила Зеда.

Совершенно безумный, длинноволосый, бисексуальный, весь в татуировках, неразлучный со своим верным фотоаппаратом даже в постели, он очаровывал, сбивал с ног бешеными волнами идей, слов, жестов, мимики. Для него не существовало табу, запретов или предписаний - он нарушал их так легко и беззаботно, что поневоле хотелось следовать за ним, как кролик за удавом. Бренда влюбилась, а Зед… Зед, наверное, тоже. Зачем-то же он решил на ней жениться?

Свадьба мало что изменила в привычном раскладе вещей. Через их дом проходили вереницы друзей, приятелей и шапочных знакомых. Бренда начала прикладываться к бутылке и с боязливым интересом поглядывать на кое-что более крепкое и запретное. Зед в обнимку с фотоаппаратом и кинокамерой то и дело мотался по миру на хвосте у очередной сумасшедшей модели. Семейное счастье закончилось после его поездки в Таиланд - он говорил, что в Таиланд. На подхваченную там странную болезнь они с Брендой поначалу не обратили внимания: ну что-то венерическое, велика ли беда? Оказалась, что велика. Критически велика.

После Денни Бренда вычеркнула тихих обывателей. После Зеда - искрящуюся богему. “Акула” заставил её забыть о евреях. Ещё несколько скоротечных романов, которые ни к чему не привели, - о спортсменах, азиатах и женщинах. Ей нужны были покой и уверенность в завтрашнем дне. Их обещали деньги и гарантировали большие деньги - только вот неоткуда было их взять.

Оставался воздушный маршал… Бренда протёрла руки влажной салфеткой: что-то навязчиво и непрерывно зудело около локтя, будто навозная муха. Маршал был запасным вариантом, настоящую ставку Бренда на него не делала. Так, тренажер, чтобы не растерять навыки и уверенность в себе. Исполнительный и недалёкий служака - натасканный на запах неприятностей пёс. Породистый, но явно малообеспеченный, а то и нищий. Идея брака по расчёту с воздушным маршалом сочеталась плохо.

Рука продолжала чесаться. Бренда рассеянно потерла ее о перегородку.

***

“Две мусульманки в хиджабах, - мысленно регистрировал Джерри последних пассажиров. - При посадке прошли через усиленный контроль, возможно, через персональный досмотр. Тем не менее, на заметку”.

“Шоколадного цвета здоровяк, кряжистый, круглоголовый, узлы мышц распирают ношеную гимнастёрку со споротыми нашивками. Обритый наголо череп прикрыт ермолкой, на бычьей шее золотая цепь со звездой Давида. Марокканский еврей-сефард”.

Два Ствола проводил пассажира уважительным взглядом - на такого при случае можно было положиться.

“Группа раскосых, низкорослых азиатов. Опасности не представляют. Отфильтрованы”.

“Толстячок с дурацкой улыбкой до ушей, будто приклеенной к физиономии. Отфильтрован”.

“Долговязая морщинистая старуха в чёрном, прямая, как палка. Похоже, последняя: больше в проходе никого нет. Отфиль…”

Два Ствола, не закончив мысленной фразы, подался вперёд и вгляделся пристальнее. Что-то мешало ему отфильтровать старуху в не представляющее опасности человеческое стадо. Что-то необычное было в ней, особенное, но не печаль с тоской, как у грудастой красавицы с младенцем, а нечто совсем иное. Джерри сморгнул, затем мотнул головой и проводил старуху растерянным взглядом. Что именно особенного было в ней, определить воздушный маршал не смог.

Ступая размеренно и твёрдо, Циля Соломоновна шагала между рядами. Особенного было в ней с лихвой. Были ленинградская блокада и колымские лагеря. Были толковища и поножовщины с матёрыми зэчками. Были побег, поимка, новый срок и амнистия. Были медсестринские курсы и практика в тюремных стационарах. Были госпиталь под Кандагаром, раненые, снова раненые и ещё. Были моджахедская контратака, и застреленный срочник-сержант, и его “АКМ”, подраненной птицей бьющийся в руках. Были пуля в предплечье навылет и осколок, на излёте распоровший низ живота. Были сепсис, кома, реанимация, возвращение в Ленинград, диссидентство и койки в психиатрических лечебницах. И был ещё Игорь Львович, хирург божьей милостью, первая и последняя любовь, поздняя. По вине кандагарского осколка - бездетная. Затем была эмиграция. И еврейское кладбище на границе Бруклина и Квинса, где Игорь Львович лёг под плиту.

Два года назад Циля Соломоновна разменяла девятый десяток. Родни не осталось, и жизни осталось чуть. Отставной прапорщик медицинской службы Ц. C. Гершкович летела на историческую родину умирать.

***

Откинувшись в кресле, сложив на коленях руки и смежив веки, Муслим аль-Азиз готовился к тому, что ему предстоит. Бомба в багажном отсеке - почтенный Аббас клялся в том на Коране. Осталось выждать семь часов с минутами. Затем снять с полки замысловатую детскую игрушку. Переключить тумблер на управляющем устройстве. И отправиться туда, где правоверного ждёт богатая, сытая, беззаботная жизнь.

Сомнений не было - к этому поистине великому дню Муслим готовился двадцать лет.

- Велик Аллах, - сказал маме почтенный Аббас на третьи сутки после известия о смерти отца. - Я позабочусь, чтобы вы не знали нужды. Не благодарите: настанет день, и Аллах поможет вернуть мне долг.

Вернуть долг предстояло Муслиму. Сверстники посещали школы и поглощали знания. Муслим черпал знания из Священной книги. Сверстники ели от пуза, зачитывались приключенческими романами и гоняли по вечерам в кино. Муслим постился и молился, усмиряя плоть. Наизусть заучивал суры, укрепляя веру. И дважды в день посещал спортзал, закаливая тело. Младшие братья окончили школу, закрутили по два-три скоротечных романа и нашли себе жён. Муслим ни разу не прикоснулся к женщине. Он ждал. Ждал ту, вторую жизнь, сытую и праздную. Кто-кто, а он её заслужил.

На переходе из этого мира в лучший Муслима подстерегала боль. Это было основным обстоятельством, препятствующим умиротворению и покою. Боли Муслим боялся с детства - подавить эту боязнь ни тренировками, ни молитвами не удавалось.

“Не думай об этом, - в сотый, в тысячный раз твердил себе он. - Боль необходимо перетерпеть. Тем более, если Аллах окажется милосерден, терпеть придётся недолго”.

Не думать не получалось - мысли упорно возвращались к предстоящим болевым ощущениям. Самое скверное было в том, что Муслим не знал, как именно он умрёт. Задохнётся ли, когда в салоне не останется воздуха, замёрзнет ли от неминуемого жестокого холода или разобьётся при крушении самолёта. Воображение раз за разом рисовало отвратительные картины - удушье, затяжное падение, пронзающий сердце лёд. К тому же, неимоверно раздражал еврейский недоумок по правую руку. Он не закрывал рта, пыхтел, потел, реготал и то и дело, задевая Муслима локтем, бурно жестикулировал. По-видимому, в планы этого негодяя входило соблазнение смазливой и явно блудливой девки с пищащим младенцем на руках.

“Провалиться тебе в Джаханнам”, - в сердцах пожелал соседу Муслим. Миг спустя, осознав, что именно туда тот вскоре и провалится, он наконец-то расслабился и вздохнул с облегчением.

***

Вовка Мартынов - до сих пор Вовка, несмотря на пятый десяток и центнер с лишком веса - опасался летать. Однажды шестилетним деревенским парнишкой он вышел поутру в лес за ягодами. Ночью грохотала гроза, но к рассвету она унялась, восходящее солнце ласкало листву первыми, нежаркими ещё лучами. Вовка попетлял по узкой извилистой тропе, добрался до опушки заветной лесной полянки и оцепенел. Он едва узнал место. Там, где в мокрой траве должна была прятаться спелая, налитая соком и солнцем земляника, громоздилась искореженная груда металла. Пахло чем-то едким, масляным и тошнотворно-сладковатым - так пахло однажды, когда гусеницы отцовского трактора размазали крота. Под ногами влажно чавкала жижа, в которой тонули ошмётки бумаги, клочья ткани и мусор. На деревьях трепыхались, будто развешанные сушиться, красные тряпки. Вовка огляделся в растерянности и обмер. На него с ветки старого, расщепленного молнией дуба, смотрела человеческая голова без тела. Смотрела и шевелила толстыми, набухшими от крови губами.

О том, что именно он тогда видел, Вовка понял лишь через несколько лет - до этого на все его расспросы родители отвечали невразумительно и уклончиво, а деревенские бабки лишь бубнили что-то про бедного мальчишечку и его несчастные глазоньки. Парни постарше, впрочем, болтали про упавший самолет, но делиться деталями с мелюзгой не собирались. Поэтому Вовка уразумел, что это был за запах и что за красные тряпки висели тогда на деревьях, лишь когда ему стукнуло десять. Ужаснулся и обещал себе никогда не летать.

Сначала обещание удавалось сдерживать с легкостью - у бедного студента, а затем небогатого инженера средств хватало разве что на плацкарту. Однако в девяностых Вовка резко сменил вид деятельности: открыл кооператив, за ним другой и начал крутиться. Ему везло: вскоре кооперативы срослись в торговую фирму средней руки. Появились деньги, а вместе с ними и обязанности. Например, как сейчас - летать на встречи с деловыми партнерами. Поезда через океан пока ещё не ходили.

От страха Вовку неизменно спасал запасённый в дьюти-фри алкоголь. Крепкое деревенское здоровье, натренированное на дедовом самогоне, шутя справлялось с лошадиными дозами буржуйского пойла. Вовка двигался по трапу твердой походкой, безошибочно находил свое место в салоне, отточенным движением закидывал ручную кладь на багажную полку и мгновенно засыпал, стоило только принять сидячее положение и пристегнуть ремни. Так же автоматически он просыпался, едва шасси касалось земли - совершенно трезвым, отдохнувшим и ничего не помнящим о полете.

***

Борясь со сводящей скулы зевотой, Джерри Транкс по прозвищу Два Ствола в очередной раз пересёк салон. Заканчивался седьмой час полёта, “Боинг” целеустремлённо прошивал ночь, идущую уже на убыль. Пассажиры один за другим начали пробуждаться и потягиваться, разминая мускулы.

Джерри расслабленно шагал по проходу, фиксируя взглядом сонные лица лишь по привычке, автоматически. Инциденты и чрезвычайные ситуации крайне редко возникали в пути: если что экстраординарное и случалось, происходило это на взлёте или, чуть более часто, на посадке.

Маршал мысленно сплюнул через левое плечо, чтобы не накликать беду. Тоже автоматически - по старой, въевшейся в плоть и всосавшейся в кровь армейской привычке избегать чертовщины, даже если в эту чертовщину не веришь.

На взлёте инцидентов не произошло, если не считать получасовой задержки из-за неявки на борт пассажира, сдавшего два чемодана в багаж. По документам значился пассажир гражданином Ливана Омаром Хуссейном, а в изъятых из багажного отсека по факту неявки чемоданах ничего предосудительного не нашлось. Получив служебное уведомление, Джерри лично удостоверился, что кресло “Д” в шестнадцатом ряду пустует, отправил подтверждение курирующему рейс коллеге и выбросил происшествие из головы. Неявка делом была весьма заурядным и случалась в основном по рассеянности. Сейчас этот Хуссейн наверняка клял себя за ротозейство в ожидании следующего рейса.

Воздушный маршал ошибся - растяпой и ротозеем Омар Хуссейн не был. Посадочный талон на тель-авивский рейс он порвал, а обрывки спустил в унитаз через пять минут после того, как избавился от багажа - двух пошарпанных чемоданов, отличающихся от прочих наклеенными по торцам переводными картинками со вставшим на задние лапы львом. Ещё через четверть часа ливанец зарегистрировался на каирский рейс и вскоре благополучно отбыл в Египет.

Джерри добрался до последнего ряда пассажирских кресел. В хвостовом кухонном отсеке бортпроводники уже разогревали завтрак для эконом-класса. Маршал выцепил взглядом стройную фигурку Бренды и непроизвольно растянул губы в улыбке. В Тель-Авиве экипажу предстоит провести целые сутки - времени хватит и сводить Бренду куда-нибудь в ресторан, и вволю отоспаться рядом с ней на широченной гостиничной кровати, и, меняя позы, погонять её по этой кровати в перерывах между сном.

“Может, всё-таки жениться на ней? - в который раз подумал Джерри. - Разница в возрасте не так уж велика. Выйти, наконец, в отставку - по выслуге лет ему полагается более-менее приличная пенсия. Прикупить небольшой домик где-нибудь в Джорджии или в Луизиане. Чтоб непременно была речка неподалёку и лес. Заводить детей им с Брендой уже поздновато, но зачем обязательно детей? Можно, к примеру, завести собаку - лучше всего охотничью. Джерри давно хотел собаку, но как, спрашивается, её держать, когда треть жизни проводишь в воздухе, а ещё одну треть - на чужбине”.

Маршал зашёл в туалетную комнату, справил малую нужду и неспешно принялся за бритьё. Размечтался, невесело думал он, водя по щекам электробритвой. Ещё вопрос, согласится ли Бренда за него выйти. Скорее всего, нет: с её внешностью вполне можно найти партию и получше. К тому же, дважды замужем она уже побывала и рассказывала об обоих браках неохотно, с едва скрываемым раздражением. Как, впрочем, и сам Джерри о своём, давнем и скоротечном.

В дверь туалета нетерпеливо постучали. “Если дама, - внезапно решил Джерри, - значит, на счастье - сегодня же вечером он сделает бортпроводнице предложение. А если мужчина - воздержится”.

Снаружи, недовольно поджав дряблые губы, ожидала своей очереди та самая длинная, костлявая, выряженная в чёрное старуха. Не судьба, досадливо подумал воздушный маршал. С одной стороны это, конечно, дама. С другой - на предвестницу счастья старая карга явно не походила.

***

“Сексот, - безошибочно определила Циля Соломоновна, встретившись взглядом с коротко стриженым, разящим дешёвым одеколоном коренастым молодчиком не первой молодости. - Морда кирпичом, глаза недобрые, будто колючие, как у них у всех. Типичнейший вертухай”.

Сексотов и вертухаев она терпеть не могла с юных лет, с лагерей. Интересно, кого этот бездельник тут пасёт. Не того ли красавчика-арабчонка в двух рядах впереди по ходу? В отличие от маршала, физиономисткой Циля Соломоновна была отменной и в людях разбираться умела едва ли не с первого взгляда. Арабчонок ей сразу не понравился, как, впрочем, и его еврейский сосед с кислым выражением на физиономии, будто скушал червивый компот. Зато девочка с годовалой малышкой была славная. И, разумеется, несчастная - Циля Соломоновна мгновенно уловила исходящий от неё душевный надлом.

Сейчас оба неприятных типа топтались в проходе, пока девочка мучилась, пытаясь переодеть заходящуюся криком малышку на откидном столике. Циля Соломоновна решительно шагнула вперёд.

- Дай мне, - потребовала она. Сноровисто, в полминуты, сменила подгузники, штанишки, кофточку и вернула девочке мигом притихший свёрток. - Брошенка?

Девочка зарделась, затем кивнула.

- Меня Леной зовут. Дочку - Ксюшей. Спасибо, как же ловко это у вас получилось.

Циля Соломоновна пожала тощими старческими плечами.

- Я медсестра.

Ещё славным был сосед по левую руку - здоровенный, круглоголовый, шоколадного цвета марокканский еврей-сефард по имени Абрахам бар Шимон. Был он бездетным вдовцом тридцати пяти лет от роду, старшим сержантом элитной парашютно-десантной бригады “Цанханим” армии обороны Израиля ЦАХАЛ.

Через пять минут после знакомства Циля Соломоновна признала соседа не просто славным, а своим, сродственным, будто не раз они скубались бок о бок против лагерной дряни или, сменяя друг дружку, таскали на себе раненых с передовой.

Беседовать с Абрахамом было непросто - оба знали разве что сотню-другую слов на английском и с немалым трудом понимали идиш. Выручала русская нецензурщина, которой старший сержант в избытке нахватался от сослуживцев - репатриантов из России.

Надо их сосватать, решила Циля Соломоновна, усаживаясь на своё место рядом с Абрахамом. Отличная выйдет пара.

- Нравится? - напрямую спросила она, кивнув в сторону новой знакомой.

Старший сержант, явно смутившись, утвердительно цокнул языком. Циля Соломоновна по-свойски потрепала его по щеке и, мешая воедино слова на трёх языках, сообщила:

- Сейчас я вас познакомлю, сынок. Вставай, пойдём. Учти - никакого мата. Она хорошая девочка.

***

“Хорошая девочка, - заключил Джошуа Уолш, бесцеремонно разглядывая соседку за барной стойкой, черноволосую и черноглазую, умело накрашенную смуглянку. - Странно, что впервые здесь её вижу”.

Час назад посыльный носатого Аббаса подтвердил Джошуа, что его долг погашен. По этому поводу бригадир грузчиков находился в приподнятом настроении и успел уже хлопнуть четыре шота текилы.

- Джош, - представился он. - Что, если я тебя угощу?

Смуглянка приязненно улыбнулась.

- Лейла. Я не против. “Блади Мэри” со льдом, пожалуйста.

Джошуа заказал коктейль.

- Я живу тут неподалёку, - небрежно обронил он. - Выпивки полна задница. А ещё имеется порошок. Высшей пробы, не сомневайся - чистая, отличная дурь.

- Да? Сотня баксов тоже имеется?

- Не сомневайся.

- Что ж, пойдём.

Наутро Джошуа Уолша нашли мёртвым в собственной прихожей. Дверь в квартиру оказалась почему-то не заперта. Кровь уже свернулась, пальцы Уолша деловито глодала толстая, старая, с проседью на морде крыса. Увидев людей, она вытерла усы и неторопливо, вразвалку, потрусила прочь. Джошуа глядел в потолок невидящими глазами, пена на губах запеклась и слиплась в беловатую коросту. От трупа несло мочой, фекалиями и едва уловимо - мускусом и розовым маслом.

- Передоз, - небрежно бросил прибывший по адресу опытный коп напарнику-новобранцу.

- Соседи говорят, что видели с ним какую-то девку, - неуверенно возразил тот. - Индуску или арабку, по их словам.

- Соседи? - деланно удивился опытный. - Такие же фрики и наркоманы, как этот? Пускай болтают, их проблемы.

Напарник секунду помялся и согласно кивнул.

***

Мерное гудение двигателей убаюкивало. Пассажиры мирно дремали, переваривая ланч. Бренду тоже затягивало в вязкое, покойное состояние дремоты. Затягивало в сон и будило воспоминания.

- Бри! - кричал Зед из спальни. Он называл ее Бри, как любимый сыр. - Бри! Пить!

Утром она уже оставила воду возле его кровати - сама она теперь спала на матрасе на кухне - полтора галлона, но Зеда постоянно терзала жажда.

Она набрала из-под крана воды - Зеду все равно, что пить, лишь бы прохладное и жидкое - и осторожно понесла в спальню. Уже в коридоре в горле начало щекотать от удушливого сладковатого запаха. В кухне круглосуточно работала вытяжка, но стоило перешагнуть через порог, как тяжелый, вязкий воздух окутывал Бренду подобно ватному одеялу.

- Бри… - позвал уже не тот звучный, красивый голос, что она знала, а сухой, прерывающийся сип. - Бри… Пить…

Она задержала дыхание и шагнула в спальню. Глаза заслезились, губы слиплись, мерный гул жужжащих мух заложил уши. Некогда белоснежные, а теперь зеленовато-бурые простыни на кровати горбились, скрывая под собой что-то - Бренда попыталась разглядеть в этом “что-то” знакомые очертания, но не смогла увидеть даже контуры человека.

- Бри… - донеслось сквозь мушиное жужжание.

Она поднесла стакан, стараясь не смотреть на то, что потянулось за ним из-под простыней. Но краем глаза уловила всё же что-то беловато-розовое, пульсирующее, живущее своей жизнью, лишь очертаниями напоминающее человеческую руку. Липкое и горячее ухватило стакан и коснулось ее пальцев. Бренда вздрогнула, стакан выпал, обдав ноги прохладными брызгами - а липкое и горячее перехватило ее ниже локтя и потянуло к себе…

Мухи поднялись в воздух.

Бренда заорала - мухи залепили ей рот, щекотно проскользнули в горло. Она вырвала руку, сминая липкое и горячее, отдирая его от костей, когда-то бывших Зедом. Оскальзываясь и спотыкаясь, она побежала прочь из комнаты, прочь из дома, прочь из этого этапа ее жизни.

Ночь она провела в отеле, следующие три - в гостях у друзей, отшучиваясь на вопросы о Зеде незамысловатыми байками. Полицию соседи вызвали лишь через неделю, когда все уже было кончено. Зеда вынесли из спальни в нескольких мешках. Над ними роились и жужжали мухи…

- Бренда!

Её резко потрясли за плечо, она вздрогнула и открыла глаза.

- Бренда, я не собираюсь за тебя работать! - губы бортпроводницы Мириам Ковальски были поджаты, в глазах плескались зависть и злость. - В девятнадцатом ряду мальчишку стошнило - иди, разберись.

Мириам положила глаз на воздушного маршала - она сама призналась Бренде в пересменке между рейсами, хватив лишку в баре и глотая пьяные слезы.

- Не про тебя, - выслушав признание, бесстрастно сказала подружке Бренда. - Джерри не нравятся коротко стриженные плоские брюнетки.

Подружками с того дня они быть перестали…

Бренда помотала головой, пытаясь стряхнуть остатки сна. Он по-прежнему туманил сознание, а ещё горячо жгло и зудело около локтя.

***

Ксюша проснулась, едва принесли завтрак. Леночка с опаской заказала при бронировании детское меню - мало ли, что могли туда намешать, - но выбора не было. Сама она вот уже три дня питалась лишь дешевыми супами и гамбургерами.

Ей было неуютно в самолете, со всеми этими богачами, которых ждало впереди прекрасное, светлое будущее. Хотела бы она пускай даже ненадолго почувствовать себя уверенной в завтрашнем дне, обеспеченной, беззаботной...

Леночка скосила глаза на выряженную в чёрное долговязую еврейскую старуху, ту, что так ловко справилась с переодеванием Ксюши. Старуха с жаром переговаривалась о чём-то с темнолицым крупным парнем по имени Абрахам. Час назад она представила его Леночке, проделав это с элегантностью свах из старинных романов.

Был этот Абрахам вдов, бездетен, с героическим военным прошлым. Сильный, основательный и надёжный, женским чутьем определила Леночка. Конечно, она не готова была кидаться, как в омут головой, в новый роман. Но парень сразу показался… показался… важным для неё, что ли. И для Ксюши, особенно для Ксюши, Леночка сама не понимала, почему.

Зажав в пухлом кулачке пластмассовую ложку, Ксюша заколотила вдруг по пюре. Во все стороны полетели брызги, угодив, в том числе, и в тарелку длинноносого соседа.

- Ох, извините, - пролепетала Леночка, схватив дочку за руки.

- Пустяки, - бормотнул длинноносый. - Будем считать, что это таки тоже кошерное.

Он явно был чем-то встревожен и держался настороже. Он больше не хохмил и не улыбался, как семь часов назад, когда “Боинг” только оторвался от взлётной полосы.

***

Ночью Либермот не сомкнул глаз. Нервное напряжение, отпустившее его, едва самолёт взлетел, вернулось и теперь с каждым часом усиливалось. Яша шкурой чуял опасность. Угроза сгущалась, давила, а когда темноту в иллюминаторе сменили утренние вязкие сумерки, стала нестерпимой.

Чутью Либермот верил безоговорочно. Именно оно не раз выручало его, останавливало, уберегало от беды.

На пятнадцатилетней давности махинациях с левым бензином Яша Либерман, тогда ещё новоиспеченный эмигрант из Одессы, сделал пятьдесят тысяч. Его родной дядя, старый Рувим Либерман, сделал миллион. Рувим получил десять лет, племянник - бесценный опыт. Последнюю партию горючего он принимать отказался. Спроси его почему, Яша не смог бы ответить. Отказался - и всё. Поставщики, не солоно хлебавши, убрались в Мексику, оттуда семейству Либерманов выкатили приличную неустойку. Дядя Рувим был вне себя от злости и грозил племяннику немыслимыми карами. Неделю спустя, однако, на повторной поставке дядюшку замели. Яша к тому времени уже вовсю проматывал куш на курорте в Доминикане.

На швейцарских деньгах Яша сделал четыреста тысяч. Проценты с размороженных счетов жертв Холокоста цюрихские и бернские банки раздавали тем, кто сумел доказать родственные связи со сгинувшими в гетто и концлагерях покойниками. Архивариусы всех мастей драли бешеные деньги за сведения о замученных, расстрелянных, задушенных полвека назад несчастных. Яша Либермот деньги вложил. Его клиенты пачками слали в Швейцарию липовые свидетельства о родстве с покойными тётушками из Вильнюса, дядюшками из Праги и кузенами из Варшавы. Швейцарские эксперты липу большей частью распознавали, уничтожали и лишь дивились наглости и напористости новоявленных детей лейтенанта Шмидта. Но иногда удавалось попасть и в яблочко. Так, к примеру, Изя Нахумович, пенсионер из Квинса, совершенно неожиданно и вправду оказался единственным живым родственником и наследником белградского антиквара Даниэля Нахумовича, в 1942-м замученного в застенках гестапо. Сто восемьдесят тысяч долларов свалились на Изю, можно сказать, с небес. Либермот удержал с этой суммы по-божески - всего лишь пятьдесят процентов. Те же проценты удержал он с троюродного брата рижского часовщика, внучатой племянницы боснийского пекаря и правнучки бременского адвоката.

В дело венского банкира Каца Либермот, однако, не сунулся, хотя однофамильцев банкира хватало с лихвой, а случайный успех сулил миллионы. Яша отказался даже помочь в оформлении бумаг бруклинскому Кацу с всамделишными австрийскими корнями. И, как выяснилось, поступил правильно, потому что вся затея на деле оказалось ответной акцией Интерпола, возмущённого массовой наглостью и цинизмом. Трое Яшиных знакомцев огребли сроки и присели надолго. Работники архивов умостились в соседних с ними камерах. Либермот вышел сухим из воды. На радостях он пожертвовал пятьдесят долларов в пользу музея жертв Холокоста и на этом свою историческую деятельность свернул.

Потом были ещё липовые аварии на дорогах и делёжка страховочных выплат с липовыми потерпевшими. Были беспроигрышные лотереи, на деле оказавшиеся безвыигрышными. Были доли в порнографических сайтах и доли в поставках продуктов с истекшими сроками годности. Много всего было. Не было только наказания - в последний момент врождённое, сродни звериному чутьё на опасность вытаскивало Либермота из беды.

Сейчас скрыться от беды было некуда. Яша затравленно смотрел на невозмутимо смежившего веки арабского соседа. Опасность исходила от него - это Либермот знал точно, наверняка, и не знал только, какая именно. Когда к концу подошёл восьмой час полёта, излучаемая соседом угроза уже причиняла Яше физическую боль - он страдал от неё и едва не корчился в муках. Можно было, конечно, попросту пересесть - в шестнадцатом ряду как раз пустовало кресло. Собрав волю, Яша заставил себя остаться на месте. Из самолёта не сбежишь, а значит, следовало находиться вблизи от источника опасности, когда та станет явной.

“Терпи, - стиснув зубы, уговаривал себя Либермот. - Терпи, поц! Ещё каких-то три с половиной часа лёта. Может быть, пронесёт”.

Когда до девяти утра по Гринвичу осталась минута, Яша понял, что не пронесёт. Сосед резко и пружинисто поднялся на ноги, открыл багажную полку и стянул с неё цветастую коробку с детской игрушкой внутри. Рывком разорвал упаковку. Выдернул из неё тускло блестящий гнутый предмет, похожий на пульт управления телевизором.

Яша Либермот рванулся с места. В отчаянном прыжке бросил вперёд тщедушное хилое тело, боднул соседа головой в грудь и сложенными в замок кулаками подбил смуглую руку, сжимающую гнутый предмет.

Араб гортанно вскрикнул, шатнулся, попятился, стараясь удержать равновесие. Визгом откликнулись пассажиры с соседних рядов. Приложившись виском о кресельный подлокотник, Либермот упал на колени. Коробка с детской игрушкой невесть как оказалась у него в руках. Перед глазами расплылось марево, салон, лица пассажиров поплыли в нём неведомо куда. А тускло блестящий гнутый предмет наискось скользнул по проходу между рядами кресел и скрылся из виду под одним из них.

***

Мириам Ковальски растерянно затрясла головой. Её учили, как поступать в экстренных ситуациях, но она почему-то не помнила, совершенно не помнила, что нужно делать.

“Пусть это будет сон, - мелькнуло у Мириам в голове. - Пусть это будет лишь дурацкий сон, - заполошно думала она, глядя, как по полу, перекатываясь и цепляясь за ворсинки ковровой дорожки, скользит диковинный, странный предмет. - Надо проснуться, - твердила себе Мириам, когда тощий мальчишка в девятнадцатом ряду, тот, которого час назад стошнило, нагнулся, подхватил странную штуковину и завертел в руках.

А потом пол внезапно дрогнул, ушёл у Мириам из-под ног, и она, наконец, проснулась.

***

- Драка, в салоне драка! - трясла Джерри за плечо Бренда. - Вставай! Вставай же, чёрт побери!

Два Ствола дёрнулся, сбросил с плеча руку бортпроводницы и вновь впился взглядом в бегущую по экрану спутникового телефона строку. Он не понимал, не осознавал ещё, что именно означают считываемые слова и что ему надлежит сейчас делать. Впервые за долгие годы воздушный маршал потерял хладнокровие и самоконтроль.

Множественные теракты по всему миру… Крушение рейса “Лондон -Дамаск”… Взрыв на борту рейса “Берлин - Аддис-Абеба”. Потеряна связь с рейсами “Амстердам - Дар-эс-Салам”, “Дели - Москва”, “Багдад - Копенгаген”… Приказ: срочно принять меры по обеспечению безопасности пассажиров. Повторяю приказ: срочно принять меры по… Крушение рейса “Париж - Марракеш”… Взрывы на… Приказ: обратить особое внимание на радиоуправляемые игрушки. Повторяю приказ: особое внимание на радиоуправляемые…

Джерри Транкс резко тряхнул головой и, наконец, пришёл в себя. Вскочил, оттолкнул Бренду, рванулся в салон. Он выцепил взглядом того самого длинноносого, похожего на актёра Николаса Кейджа парня, стоящего на коленях в проходе с пёстрой коробкой в руках.

“Террорист Кастор Трой, - ассоциативно вспомнил одну из ролей Кейджа воздушный маршал. - Коробка с радиоуправляемым квадрокоптером. Вот он - камикадзе, взрывник…”

Джерри рванул полы пиджака, с треском отлетели пуговицы. “Глок” скакнул из подмышечной кобуры в правую ладонь. “СИГ” - в левую.

- Руки! - заорал Джерри, на бегу наводя стволы. - Бросай коробку! Руки за голову, урод! Бросай, я сказал…

Пол дрогнул, дёрнулся и ушёл у маршала из-под ног. Не удержав равновесия, Джерри Два Ствола рухнул на спину. Уши мгновенно заложило, забило болью. Прорывались, пробивались сквозь эту боль и вонзались в голову крики и визг пассажиров. Тело маршала потеряло вес - Джерри изгибался, корчился на полу, пытаясь сгруппироваться, но ему это не удавалось.

Тренированным, натасканным на опасность сознанием маршал понял: пилоты получили предупреждение об угрозе теракта одновременно с ним. Взрыв на высоте в тридцать три тысячи футов означал верную гибель. Капитан должен, обязан был принять решение об экстренном снижении самолёта. Он его принял, и сейчас “Боинг” на предельно допустимой скорости нёсся к земле, вниз.

***

Вовка не любил авиапассажиров - изнеженных, избалованных, брезгливо ковырявшихся в казенной пище. Их было слишком много, и они были слишком слабы. Городские вырожденцы, слабаки, никогда не нюхавшие деревенской жизни. Вовка испытывал к большинству пассажиров презрение и пренебрежительно называл их про себя задротами, пидарасиками и сучками.

Иногда встречались и исключения. Например, здоровенный, цвета говна лысый бугай с золотой цепурой на шее. Перекрась его в белый цвет, и бугай стал бы точь-в-точь походить на братка из тех, с которыми Вовке не раз приходилось иметь дело в девяностых.

Вовка сонно, сквозь мутную пелену, уставился на бугая. Тот резко и широко жестикулировал, то и дело выкрикивая неразборчивые обрывистые фразы. “Суетится, - с удовлетворением подумал Вовка. - Небось, ссыт”. Мысль о том, что бугай так же, как и он, боится полёта, оказалась приятной. Вовка зевнул и довольно осклабился.

Крышка багажной полки над головой бугая внезапно хлопнула. Вывалившийся наружу тяжёлый дипломат прочертил багровую полосу на шее цвета говна. Вовка недоумённо сморгнул. Мимо проковыляла, прихрамывая, белобрысая стюардесса. Споткнулась и упала на колени. За спиной завизжали. Тонко и занудно, словно надоедливый комар. Затем визг усилился, будто комары сбились в стаю.

Самолет тряхнуло, Вовкины зубы клацнули, и в голове немного прояснилось. В салоне творилось что-то неладное, и такое же неладное происходило и с ним. Вовку замутило, зашумело в ушах, ноги внезапно свело судорогой.

Это сон, понял Вовка. Обычный кошмар из тех, что его иногда нет-нет, да мучили. Правда, в кошмарах Вовку, как правило, расстреливал из автомата очередной бизнес-партнер. Бывало, что закладывали ему в машину взрывчатку, бывало даже, что в задницу совали паяльник. Теперешний кошмар казался несколько необычным, но что, спрашивается, ждать от ненавистного самолёта?

Вовка расслабился, с чувством превосходства поглядывая на паникующих пассажиров. Он приоткрыл шторку иллюминатора, ожидая увидеть внизу лес, и несколько удивился, обнаружив лишь - куда хватал взгляд - безмятежную воду.

“Сон”, - усмехнулся Вовка, выудил из-за пазухи плоскую бутылку коньяка и тремя жадными глотками её ополовинил.

- С-сорри, - простонал кто-то рядом.

Вовка повернул голову. Очкастый хлюпик с модной прической. На бледной коже выступили бисеринки пота, губы трясутся… Типичный задрот, пидарасик.

- С-сорри, - повторил пидарасик, заикаясь, и вяло замахал руками, указывая на бутылку.

Вовка брезгливо поморщился, но вспомнил, что видит сон. Он сделал ещё один внушительный глоток и протянул остатки коньяка пидарасику.

- Можешь не возвращать.

Пидарасик судорожно запрокинул бутылку ко рту, заглотил горлышко, будто младенец соску.

Вовка безмятежно вытянул ноги и стал наблюдать за своим сном.

Рядом с ним, перегнувшись через кресельный подлокотник, блевал в проход пидарасик.

***

Когда самолёт выровнялся, Джерри пришёл в себя одним из первых. Он, наконец, сгруппировался, рывком встал на колени, затем вскочил на ноги. Длинноносый, похожий на Николаса Кейджа взрывник копошился на полу в трёх десятках футов от маршала и пытался ползти. Детская радиоуправляемая игрушка забилась под кресло в двух шагах от взрывника, тому осталось лишь протянуть к ней ладони.

Не раздумывая, Два Ствола выстрелил навскидку с обеих рук. Пуля из “СИГА” пробила длинноносому позвоночник, из “Глока” в кровавую кашу размолотила затылок.

Воздушный маршал не видел, как в пяти шагах за спиной тощий десятилетний мальчишка рефлекторно перекинул тумблер на гнутом, похожем на пульт управления телевизором предмете. Он не успел понять, отчего содрогнулся и затрясся, будто в конвульсиях, самолёт. Потеряв равновесие, Джерри рухнул навзничь. Пистолеты вылетели из рук и, кувыркаясь, покатились по ковровой дорожке.

***

Первой истошно, надрывно завопила Ксюша. Через секунду к ней присоединились другие дети в салоне. Леночка рефлекторно заткнула пальцами уши, но тут же, спохватившись, прижала к себе дочь. Открыв рот и судорожно сглатывая, она пыталась унять разрывающую барабанные перепонки боль. Это не удавалось - боль лишь ненамного слабела после глотка и набрасывалась на Леночку вновь. Острая, сверлящая, безжалостная. Леночка тихонько застонала, а потом, не сдерживаясь, и завыла, присоединив свой голос к детскому хору.

К горлу подкатил ком тошноты - недавняя пища, смешанная с желчью, обожгла рот, но Леночка сжала челюсти, не желая выпускать дочь из рук, и судорожно сглотнула.

Ксюша уже не орала - надрывно хрипела, сорвав голос. Леночка прижала ее к себе сильнее, спрятав головку у себя на груди, тщась собой закрыть детские ушки. На короткое время ей неожиданно полегчало, она продышалась и даже приподнялась с места, пытаясь понять, что произошло, но в этом момент сзади треснули выстрелы. Длинноносый сосед с размолотым в кровавую кашу затылком последним, конвульсивным усилием перевернулся в проходе на спину. Леночку обожгло укором и мукой, сочащимися из вытаращенных, едва не вылезших из орбит глаз. Она взвизгнула, затем заорала от ужаса, и в этот момент самолет тряхнуло так, будто невидимый исполин с размаху всадил дубиной по фюзеляжу. Леночку швырнуло вперед, она успела немыслимым образом изогнуться, чтобы не придавить дочь, но сама не удержалась, впечатавшись лицом в спинку кресла. Хрустнула переносица, что-то раскрошилось во рту, и перед глазами замелькали ослепительно белые вспышки.

На секунду Леночка потеряла сознание, обмякнув и склонившись на сторону, но очередной Ксюшин стон и судорога маленького тельца привели ее в себя.

Самолёт бился, будто дикий зверь, пытающийся вырваться из силка. Стало неимоверно трудно дышать, затем навалился холод, но Леночка уже не чувствовала ни мороза, ни удушья, ни боли. Ее мир сузился до точки, в которой находились двое - она и Ксюша. Все остальное перестало иметь какое-либо значение.

Изо рта и носа у Леночки бежала кровь, но утереться она не могла - обеими руками прижимая к себе Ксюшу, лишь раз за разом бессильно сплевывала куда-то в сторону.

***

Вцепившись в кресельный подлокотник и подвывая от боли, Муслим аль-Азиз молил Аллаха поскорее принять его в рай. Но Всевышний не спешил почему-то: рая не было, напротив, вокруг Муслима ярился и бушевал Джаханнам.

Самолёт кренился, проваливался, падал, выправлялся в падении, кренился и падал вновь.

Сутулый мужчина в двух рядах от Муслима хрипел, хватаясь руками за горло. Его лицо побагровело, голова запрокинулась, а ноги дергались, словно их хозяин вздумал сидя потанцевать. Затем хрип перешел в сип, в неразборчивое бульканье, и мужчина затих, перевесившись через подлокотник. Его голова моталась в такт тряске из стороны в сторону.

Выгнулся дугой, ударив пятками себя по затылку, младенец. Вывернулся из рук матери, упал головой вниз и затих. Мать с воплем подхватила его и стала трясти, словно не замечая серовато-розового пятна на ковровой дорожке.

Из салона бизнес-класса на четвереньках выползла женщина. Белый, расшитый шёлком жакет замарался кровью, ею же были налиты глаза, ослепшие, посечённые разлетевшимися стёклами очков. Передних зубов у женщины не было, во рту дрожал малиновый распухший язык. Женщина выла - по-волчьи, утробно, безостановочно, и пальцами с острыми наманикюренными ногтями раздирала себе лицо. Расхристанный, с бешеными глазами подросток привстал с кресла и пинком в голову отшвырнул женщину назад в бизнес-класс.

Самолёт трясло, мотало из стороны в сторону, швыряло в воздушные ямы. Крепления ремней безопасности трещали от натуги, люди цеплялись побелевшими пальцами за подлокотники, но болты не выдерживали, кресла одно за другим рассыпались, распадались на части.

Дробились кости, крошились зубы, по салону полз едва уловимый запах мочи. Муслиму аль-Азизу было больно, отчаянно больно, и он не сразу понял, что означает наступившая вдруг тишина и властный, громкий, пронзающий эту тишину голос.

- Приготовиться к посадке на воду! Спасательные жилеты! Немедленно! Приготовиться к посадке на воду!

Тряска унялась, вместе с ней унялась боль, и Муслим пришёл в себя. Застыв, он в отчаянии смотрел, как рушится, распадается дело его рук. Как переступившие уже порог Джаханнама неверные готовятся унести ноги. А потом Муслим опустил взгляд и увидел в двух шагах от себя пистолет. Это был явный знак свыше. Муслим аль-Азиз вознёс хвалу Всемогущему, рванулся вперёд и схватил рукоятку. Великий в своём милосердии Аллах предоставлял правоверному ещё один шанс.

Выстрел - и рухнул лицом вниз раскосый азиат с пробитой грудью. Ещё выстрел - во лбу у круглолицей девчонки с косичками распустился алый цветок. Ещё один - ничком повалился бородатый, с завитыми пейсами старый хасид.

Муслим захохотал и прицелился в бывшую соседку - блудливую девку с залитым кровью смазливым лицом и пищащим ублюдком на руках. Но не выстрелил, потому что уловил краем глаза резкое движение слева. Муслим рывком обернулся, от неожиданности у него отпала челюсть. Морщинистая, с жёстким и злым лицом старуха в чёрных одеждах наводила на него ствол.

“Смерть, - в последний момент осознал Муслим. - Сама Смерть наконец-то пожаловала за мной”.

Больше осознать он ничего не успел. Вознести хвалу Всевышнему не успел тоже.

***

Циля Соломоновна, единственная из всех пассажиров, хладнокровия не потеряла. Смерти она не страшилась, ни на йоту, ничуть. Венозная старушечья рука осталась тверда, и Циля Соломоновна всадила арабскому негодяю пулю между бровей. Не дрогнула рука, и когда ствол переместился вправо, на трудно копошащегося в проходе сексота - мерзавца-вертухая, с которого всё началось. Не раздумывая, Циля Соломоновна пристрелила вертухая из его же оружия и, наконец, отбросила пистолет.

- Абрахам! - рявкнула она. - Абрахам, твою мать!

Задыхающийся, хрипящий в соседнем кресле сефард встрепенулся, подался вперёд.

- Жилет, сынок! Надевай жилет! Живо, чёрная твоя жопа!

Сефард истово закивал, выдернул из-под кресла ядовито-жёлтый спасательный жилет.

- Сперва ты, мамэлэ.

- Надевай, сказала! Я потом.

***

Самолет еще держался. Взрыв раскурочил багажный отсек и пробил фюзеляж, превратив часть салона в подобие бойни - но самолет еще держался. Люди вопили, орали, матерились, читали молитвы, прижимали к груди детей, бились головами о кресла, рвали друг у друга из рук спасательные жилеты - но самолет держался.

До последнего держалась и бортпроводница Мириам Ковальски. Зашибленная рухнувшим контейнером конвекционной печи, с поломанными рёбрами, порванными сухожилиями и вывернутыми суставами она ещё осознавала себя, когда пыталась уцепиться за края раскроившей брюхо хвостового отсека трещины.

Мириам была чуть-чуть, на дюйм-другой полнее, чем того требовали стандарты авиакомпании, но умело скрывала полноту под шитой особым покроем формой. Ширину трещины ей, однако, было не обмануть. Сначала Мириам застряла в ней, как чересчур набрякшая пробка, но трещина всё ширилась, раздавалась, распахивалась. Сила тяжести выдавливала бортпроводницу наружу, медленно, по чуть-чуть, сдирая с тела кожу, как старый чулок. Мириам так и упала в море красным, сочащимся кровью и сукровицей комом, мало уже походившим на человека.

Кровь окрасила воду. Она стала призывом для хозяев этих мест.

***

Аварийный выход, который в обычное время казался таким большим, сейчас был слишком мал для всех, кто пытался вырваться из самолета. Аварийную дверь левого борта заклинило в середине проёма, дверь правого не открылась вовсе. Уцелевший бортпроводник, бессильно размахивая руками, пытался регулировать напор рвущихся наружу пассажиров. Он истерично выкрикивал что-то про женщин и детей, но опрокинулся навзничь после прямого в лицо и в считаные мгновения был затоптан.

Те, что оказались спереди, пытались теперь прорваться к спасительному отверстию, но сзади на них давили десятки таких же желающих. Первыми смяли опрометчиво сунувшихся вперед женщин, потом - самых слабых или самых вежливых из мужчин.

Так продолжалось до тех пор, пока, закатав рукава и намертво зажав в сцепленных ладонях “Глок”, в проёме не встал здоровенный сефард. Первый же сунувшийся вне очереди, откатился назад после удара ногой в живот. Второй и третий, попытавшиеся оттолкнуть незваного регулировщика, получили рукояткой по почкам. Следующий, размахивающий кулаками и пинками пробивающий себе дорогу, успокоился, когда в дюйме от его виска пронеслась пуля.

Сефард продержался минут пять-шесть, потом обезумевшие пассажиры совместными усилиями вытолкали его наружу и сбросили в воду. Но за эти минуты из тонущего самолета успели выбраться практически все женщины. Некоторые из них были с детьми, а некоторые ещё не могли понять, что прижимают к себе мертвое тельце. Вслед за женщинами успели выбраться на крыло несколько стариков и подростков, а потом толпа вновь сомкнулась, наглухо закупорив единственный шанс на спасение.

Самолет так и затонул с ними, вопящими, бранящимися, обезумевшими, превратившимися в живую пробку.

***

Бренда очнулась в воде, кашляя и захлебываясь, в соплях и слюнях, полуослепшая и полуглухая. В голове гудело, тело кололо иглами, как после долгого онемения, перед глазами стоял кровавый туман. Бренда поднесла руку к лицу, пытаясь сфокусировать взгляд. Пальцы показались ей перетянутыми нитками кровяными колбасками - сосуды полопались, превратив ладони в сплошные гематомы. Бренда опустила руку в воду и попыталась сделать гребок.

Плавала она скверно, по-собачьи - держаться на воде ее учил Зед, но эти уроки длились недолго: тонкие веревочки бикини и слишком узкие его плавки не способствовали концентрации внимания. Тем не менее, Бренда плыла, упорно плыла от самолёта прочь, выкладываясь, отдавая последние силы. Горькая вода заливала горло, обжигала его, словно горячий песок. Потёкшая тушь разъедала глаза, шумело и давило в ушах. Поодаль, взбивая пену, метались и возились люди, но Бренда не различала лиц, они слились для нее в единое месиво.

Вдали, милях в шести или, может статься, в семи виднелась тонкая кромка берега. От него к месту крушения, рассыпавшись веером, спешили чёрные точки - то на полном ходу приближались спасательные суда. Бренда плыла - ей очень, очень, очень хотелось жить. Черт с ним, с замужеством, пропади они, эти крысиные гонки за женихами. Она уйдет в миссию, поедет волонтером в жопу мира, даст обет безбрачия, будет лечить от СПИДа черномазых детишек, ухаживать за ссущимися под себя стариками: что угодно и как угодно, Боженька, только бы жить!

Мимо Бренды, вытянув в струну костлявое долговязое тело и загребая ровными уверенными движениями, проплыла старуха с жёстким, морщинистым лицом и цепким взглядом.

“Чтоб тебе, старая манда, сдохнуть, - прокляла старуху Бренда. - Чтоб тебе потонуть. Сдохни, сука, твой срок давно уже вышел. Сдохни в аду - и я тогда выживу”.

Словно услышав ее мысли, старуха обернулась и махнула рукой, будто приглашая следовать за собой в ад. Бренда беспомощно плеснулась, запуталась в спасательном жилете, хлебнула воды носом и ртом, закашлялась.

Старуха удалялась. Бренда вновь прокляла её, а секунду спустя увидела стремительно разрезающий воду акулий плавник.

***

Вовка Мартынов выскочил на крыло одним из первых и за шиворот выволок за собой пидарасика. Отпихнул преградившую путь толстуху, ловко сломал кисть пытавшемуся удержать его плюгавому подростку и пинком в живот отправил того в воду. Он пёр тараном, расталкивая, распихивая столпившихся на крыле стариков, женщин, детей.

- Ноу! Ноу! О, май гад, Джизус Крайст! - пидарасик сорвался на фальцет, Вовку так и подмывало развернуться и врезать ему по морде, но он не хотел тратить время и силы. Даже во сне.

Громыхая ножищами по металлу, Вовка, наконец, выбрался на свободное от людей место. Пидарасик за спиной тоненько всхлипнул и смолк. Оглядываться на него Вовка не стал.

“Что-то не то, - попытался сосредоточиться он, озираясь по сторонам. - Совсем не то. Не так, как должно быть во сне”.

Слишком яростно слепило глаза одуревшее солнце, слишком едкой солью обжигал ноздри морской воздух, и слишком плотно был наполнен криками и стонами окружающий мир.

“Это не сон”, - с ужасом понял Вовка.

Хмель враз выветрился, уступив место страху. Страх облапил Вовку, выстудил нутро, липкими щупальцами сдавил горло. Резко заболело в груди, словно кто-то рванул Вовку изнутри, стремясь выбраться сквозь него наружу, как в дурацком фильме ужасов. Перехватило дыхание - Вовке показалось, что его легкие лопнули. Затряслись руки, выпучились глаза, словно пытаясь вывалиться из орбит. Рот наполнила горькая слюна, разом исчезли все звуки, остался лишь мерный рокот в ушах, будто накатывались волны или шумели двигатели. Ноги стали ватными. А потом подломились колени, и мертвый, с разорвавшимся сердцем Вовка осел всем своим центнером с гаком на обшивку крыла.

Минуту спустя его спихнули в воду. Он мерно покачивался на мелкой волне, уставившись остекленевшими глазами в равнодушное небо. Рядом, то и дело тычась в Вовкину промежность головой на свёрнутой шее, болтался труп пидарасика.

***

Когда-то Леночка неплохо плавала: спасибо сколиозу и районной врачихе, которая посоветовала отдать девчонку в бассейн. Спина выровнялась, мышцы подтянулись, и Леночка перестала стесняться себя в купальнике. Плавать она старалась как можно чаще - в бассейне, в речке, в пруду - да попросту в любом доступном водоёме. Конечно, с профессиональными спортсменами не сравнить, но лучше, чем все ее подруги.

Оказавшись в воде, Леночка впервые за долгий день почувствовала себя уверенно. Сейчас только она была в ответе за себя и Ксюшу. Больше их жизни ни от кого не зависели, теперь всё решала только она сама.

Ксюша всхлипнула, и Леночка прижала ее к себе покрепче, следя, чтобы лицо ребенка находилось над водой. Ксюша любила воду, но не солёную и едкую морскую, а обычную, водопроводную, тёплую, набранную в ванну. Леночка повернулась на бок и, загребая одной рукой, стала отдаляться от тонущего самолёта и образованной им в воде гигантской воронки. Она ясно видела растущие в размерах точки на западном горизонте. Спасательные суда - осталось продержаться каких-нибудь полчаса. Леночка стиснула зубы - она продержится. Продержится, во что бы то ни стало!

Она почувствовала, как что-то потянуло вдруг её левую ногу. Резко и больно, а потом враз отпустило. Течение, решила Леночка и, поддерживая одной рукой заплаканную Ксюшу, отрывистыми, рваными движениями поплыла прочь.

Когда сзади кто-то цепко ухватил за плечо, Леночка развернулась. Прищурилась - последние несколько минут почему-то перед глазами все плыло, и слабело тело.

Это был тот самый здоровяк, с которым ее познакомили, кажется, много-много лет назад… Как же его… Аб… Абрам… Абрахам…

- Гив ми, - каркнул Абрахам, протягивая руки к Ксюше.

Леночка вскрикнула и прижала дочь к себе.

- Гив ми! - заорал на неё Абрахам.

Леночка замотала головой.

В глазах Абрахама ей явственно виделись сострадание и боль. Он указывал рукой куда-то вниз, в воду. Леночка опустила взгляд.

Она и до этого заметила, что плывёт в луже крови, но думала, что та течет из носа и изо рта. И лишь сейчас, ошарашенно глядя вниз, Леночка поняла, что кровь поднимается от ее ног. От левого бедра, распаханного и развороченного так, что белесые, промытые водой лохмы болтались, будто рваные колготки.

“Почему же я ничего не почувствовала?” - спросила себя Леночка и тут же поняла, что это уже неважно.

Абрахам вновь протянул руки, забрал Ксюшу и, повернувшись на спину, поплыл на запад.

Леночка тянулась за ним. Долго-долго, казалось, что всю жизнь. Всю жизнь, в течение которой они с Абрахамом поженились, родили Ксюше братика, потом сестричку, переселились в тихий домик с яблоневым садом и там встретили позднюю, покойную старость…

Она ушла вниз внезапно и резко, неожиданно для себя. Только что она видела перед собой лицо Ксюши - и вот перед глазами уже зеленая вода, через которую с трудом пробивается солнце. Леночка дёрнулась вверх, судорожно колотя ладонями, забыв все, о чем ее учили в бассейне. Ей удалось на несколько секунд вырваться на поверхность, нашарить взглядом светлую головку дочери на фоне мускулистого темного плеча, и океан вновь сомкнулся над ней. Леночка судорожно вдохнула, и вода хлынула в неё, распёрла грудную клетку, обожгла лёгкие. Леночка закашлялась, ее вырвало, а потом она снова вдохнула воду, еще и еще. В груди будто бы развели огонь, он полыхал в горле, в легких, даже в желудке. Леночку скрутила судорога, выламывая суставы и растягивая мышцы, к правой ноге словно прицепили пудовую гирю, от левой по телу пополз колючий холод. Леночка раскрыла рот и хрипло каркнула в океан, пуская пузыри, теряя последний воздух.

А зачем стало почему-то очень легко. Леночке даже показалось, что она видит совсем рядом с собой белокурую головку дочери. Она протянула руку, но коснуться Ксюшиных волос не смогла и, надломившись, пошла ко дну.

***

“Бить в нос, - мелькнул у Бренды в голове когда-то услышанный по “Дискавери” совет. - Бить в нос или выдавливать глаза”. Акула скользила рядом - немая, величественная тень, искренне равнодушная ко всему и фальшиво равнодушная к Бренде.

Бить! Резко, со всех сил, бить в эту тупорылую морду, бить, как она била в нищем бруклинском детстве, выбивая дворовым парням молочные зубы и насаживая фингалы и гематомы. Бить всем телом, с разворота, бить всей собой, всей Брендой!

Когда акула развернулась и приблизила морду так, что можно было заглянуть в пустые, ничего не выражающие глаза, Бренда ударила.

Она не сломала кисть и даже не вывихнула ее - не потому, что тело забыло, как нужно ставить удар. Она попросту промахнулась. Кулак скользнул по краю акульей морды и взорвался в воде кровавым облаком - шершавая шкура, как наждак, содрала кожу до мяса, до нервов, до белых костей.

А потом акула схватила Бренду ниже локтя и потащила вниз. Как Зед когда-то. Только на этот раз хватка не разжалась.

***

Ещё немного. Совсем немного, чуть-чуть! Корпус катера береговой охраны стремительно нарастал, Циля Соломоновна уже ясно видела суетившихся на палубе моряков. Шлюпку, что те сноровисто спускали по тросам с правого борта. Сотня метров, может быть, полторы.

Сил не осталось. Их не осталось совсем. Краем глаза Циля Соломоновна видела плывущего в трёх десятках метров по левую руку Абрахама. Видела осиротевшую малышку, которую тот прижимал к себе. А потом она увидела и плавник.

Акула догоняла Цилю Соломоновну, но в десятке метров от неё внезапно ушла под воду и секунду спустя появилась вновь. Циля Соломоновна охнула. Она поняла: не прельстившись костлявым, иссохшим старушечьим телом, акула описала полукруг и теперь, развернувшись, пошла на Абрахама.

Сил не осталось, но Циля Соломоновна нашла их в себе, а может быть, силы дал протянувший руку с небес Игорь Львович. Она нырнула, резко, стремительно, так, как ныряла в детстве. Рывком всплыла на расстоянии вытянутой руки от тупой равнодушной морды.

- Мамэлэ! - успела услышать Циля Соломоновна отчаянный, захлёбывающийся горем и бедой крик. - Мамэлэ-э-э-э-э…

Сейчас будет больно, подумала Циля Соломоновна. Но боли почему-то не было. Она даже не почувствовала, как умерла.

***

Капитан катера береговой охраны Израиля принял на руки заходящийся криком свёрток в насквозь промокшем, разбухшем от воды детском одеяльце.

Здоровенный, шоколадного цвета марокканский еврей-сефард шагнул с трапа на палубу. Не устояв на ногах, упал на колени. Матросы поддержали его под локти, кто-то поднёс стопку со спиртным.

- Переодеть, - бросил капитан, протянув чудом уцелевшего младенца помощнику. - Отогреть, живо! Ты кто? - обернулся он к сефарду.

- Старший сержант парашютно-десантной бригады “Цанханим” Абрахам бар Шимон.

Капитан вытянулся, уважительно склонил голову.

- А девочка? - кивнул он удаляющемуся помощнику вслед. - Кто она?

Абрахам вскинул на капитана взгляд, секунду помедлил.

- Моя дочь Ксения бар Шимон.