Босяк

Глава 0

Я не сразу осознал факт своей смерти. Думал, что сон снится, в котором я тихо плыву вместе с облаками. Но потом пришло понимание, что облака «мультяшные», вовсе не такие, как видел я их в горах, вблизи – пористые и серые, вроде пара в русской бане.

Ну что ж, подумал я, сон есть сон. И попробовал поправить подушку, чтоб спалось уютней. Вместо подушки сознание махнуло чем-то ирреальным и облако обратилось бородатым мужиком. Мужик сказал:

- Ну, чего корчишься. Грешил?

Я мысленно ответил своим старым и шуточным четверостишьем:

Нагрешил я, нагрешил,

очень скверно жизнь прожил.

А теперь сижу, как чуча

с убеленной головой,

все, кого я в жизни мучил,

как живые предо мной.

Дайте белого вина,

Жизнь прожита до дна

Мужик исказил лицо в подобие улыбки:

- Ну, допустим, вино тут только красное. Только куда ты его заливать будешь, тела у тебя нет и рта нет.

Я с ужасом осознал, что нематериален. Голое сознание в пустоте мироздания.

- Что же с тобой делать? - почесал бороду мужик. – Вроде и грехов особых нету-те: Не предавал, Не убивал, Не пожалел - отдал последнюю рубашку, Ну, воровал мелочь у родителей, так то грех небольшой. А пошлю-ка я тебя на перерождение, ибо блаженства ты еще не заслужил.

- А плюшки! – успел крикнуть я. – Всегда плюшки дают…

- Будет тебе плюшка, - сказал бородатый и махнул рукой - воронка бытия засосала меня.

И сразу пришли чувства. Голод и холод заставили меня скорчиться и сжать босые (босые!) ступни в руках. Ну как «в руках» - в ручках. Эти грязные, полные цыпок ладошки нельзя было назвать руками. Я поднес к глазам правую ручку. Обгрызенные до мяса ногти, мозоли, обветренная кожа и заусины прямо на коже – те самые цыпки.

Я огляделся. Вокруг были такие же пацаны, постарше и помладше, одетые в лохмотья. Мы сидели на каких-то досках, ограниченных бортами. Запасное колесо около переднего борта помогло понять – мы ехали в кузове грузовика. Куда, зачем… память не подсказывала. В памяти напротив было странное облако, обратившееся бородатым мужиком и то, как я – опытный пенсионер укладываюсь спать в своей однокомнатной квартирке на первом этаже, на которую давно пялит бесстыжие очи моя дочь. До пятидесяти дожила, а свое жилье так и не обрела. И мужики у нее все беспутные. Вот теперь, когда я помер, ликует наверное.

На миг охватила тоска. Не прогуляться мне больше по бульвару любимой Одессы, не посмотреть в телевизоре «Насмеши комика» с Зеленским. Да и чем кончился сериал «Слуга народа» теперь не узнаю.

Тоску сменила мысль о том, что мне дали новую попытку. И что я в теле маленького мальчика (я оттянул резинку шаровар и взглянул – да, мальчика) и передо мной по меньшей мере полста лет новой жизни.

- Пацаны, а куда нас везут? – спросил я.

Голос оказался неожиданно не писклявым, а звонкого тембра.

Вспомнились собственные стихи:

За зрачком моим устало

догорает прошлый век,

память прошлого восстала

в глубине сомкнутых век.

Седина к вискам стремится

и склонились кромки губ,

время – правильно молиться…

Ну да, пописывал я стишки в прошлой жизни. Даже три сборника издал, один еще в СССР, а два уже на Украине. А так-то окончил филфак в Харькове и многие годы работал в газете. Уже ближе к пенсии перебрался в «Одесский вестник» на должность зав.отдела писем и через несколько лет получил однушку на перовом этаже нового семиэтажного дома. А потом советский союз распался, Украина стала самостоятельной державой, «Одесский вестник» превратился в «Одесского коммерсанта», а меня выдворили на пенсию, оставив четверть ставки и право работать с письмами: комментировать, отвечать, писать обзоры… Пенсия, конечно, была нищенская, но вместе с этой четвертушкой денег на скромную жизнь хватало. И даже на лекарства хватало.

Только мои стихи мои газетные очерки стали никому не нужны.

Наверное, вовремя у умер, - мелькнула мысль. Интересно, в какое время меня забросило?

Все это заняло в моей голове какой-то миг, а ответ одного из мальчишек ничего не прояснил, кроме того, что говорят в этом мире на русском.

- Смотри-ка ожил. А лежал, как дохлый, – сказал соседний пацан, с длинными соплями, ползущими из курносого носа. Он вытирал их рукавом хламиды, но безуспешно. - Ты чё, память потерял?

Остальные дети не поддержали разговор. Никто ни над кем не подшучивал, все сидели на голых досках днища кузова молча и как-то скорбно.

Да что же происходит, заметались в моем - взрослом сознании мысли. Ну допустим, беспризорников везут куда-то. Что ж так похоронно. Я видел беспризорников, у нас в Одессе во время горбачевской «перестройки» их много было, да и нынче еще попадаются. Вполне бодрые пацаны, хоть и физически изможденные.

- Ну да, что-то с головой, - сказал я, обращаясь к курносому, - подскажи, кто – где – почему.

- На переработку нас везут, - горько сказал мальчик. – Все, отпели птички – алес пиздохен швайн!

- Чё ты к Сопле до-ался, - вступил в разговор пацан постарше, - на выбраковку везут. Заставят работать, пока силы есть, а потом свиньям скормят.

- Как скормят! – ужаснулся я.

- Ну сперва придушат, конечно, чтоб не брыкался. Селяне – народ бережливый.

Тем временем по краям бортов грузовика пустыня сменилась деревьями и высокими крышами одноэтажных домов. Крыши были сконструированы в готическом стиле и крыты коричневой черепицей. В коньке крыш была вделана скульптура мужика без рук.

Грузовик остановился напротив большого сарая и здоровенный мужик в надувной китайской куртке веселого канареечного цвета и таких же сапогах гаркнул:

- А ну выпрыгивай, пострелята!