Боярин: Код крови

Холод.

Не зимний, пронизывающий до костей, а иной – пустой, высасывающий само тепло жизни. Он исходил не от заиндевевших мраморных колонн парадной залы, не от разбитых витражей, сквозь которые свистела ноябрьская вьюга. Этот холод струился изнутри, из ледяной пустоты там, где еще час назад билось сердце рода.

Артамон Волков, последний Боярин Алмазного Дома, стоял на коленях среди руин былого величия. Сквозь дымку боли и потери он видел не развалины, а призраки: вот тут, у камина из черного мрамора, его отец учил его читать не слова, а пульсацию крови в живых существах. Там, на галерее, смеялась младшая сестренка Алина, пытаясь заставить капли вина танцевать в воздухе – ее первые, неумелые шаги в Гемонике. Теперь капли, что растекались по полированному ониксу пола, были иного цвета. Алого. И принадлежали им всем.

Воздух гудел от остаточной магии. Не чистой, ясной работы его сородичей, а тяжелой, удушающей волны чужеродных сил. Грохот элементальной земли, сокрушившей Южные ворота. Вой пламени, пожиравшего библиотеку с тысячелетними свитками Кода. Треск молний, выжигавших фамильные портреты в Родовой галерее. Это была не битва. Это была казнь. Тщательно спланированная, подлая операция по тотальному уничтожению.

Их предали.

Это слово жгло изнутри сильнее любой раны. Предал тот, чей смех звучал за этим столом во время пиров. Предал тот, чьей крови он, Артамон, доверял, считая почти родственной. Советник. Друг. Иларион из Дома Серебряных Ястребов. Именно он отключил внутренние защитные контуры Кровавой Стражи, пропустив убийц в самое сердце цитадели. Именно его спокойное, холодное лицо он видел в разрыве рядов нападавших, прежде чем залп ледяного шипа пронзил грудь его отца, Верховного Боярина.

Артамон судорожно вдохнул, и в горле захрипело. Его собственное тело было изуродовано – сломанные ребра, глубокий порез на бедре, горящая рана от магического огня на плече. Но самая страшная рана зияла не на плоти. Родственная Связь, невидимая паутина, что соединяла каждого Волкова в единый, могущественный организм, рвалась одна за другой. Каждый разрыв был как удар ножом в мозг. Сперва – отец. Глухой, оглушающий грохот, будто рухнула гора. Потом – дяди, тети, старшие кузены… Щелчки, похожие на ломающиеся кости. Потом – женский, детский крик в самой ткани Связи, обрывающийся на полуслове. Алина.

Он сжал кулаки, и ногти впились в ладони, выдавив новые струйки теплой влаги. Его кровь. Последняя чистая кровь Алмазного Дома. Не та, что уже впитывалась в ковры и камень, а та, что еще текла в его жилах. В ней дремала сила, способная переписать реальность, сила, которой завидовали и которую боялись все остальные Дома – от низменных Медведей до высокомерных Фениксов. Гемоника. Не грубое колдовство, выпрашивающее силу у стихий, а высшее программирование самой материи жизни. Код, зашифрованный в эритроцитах. Архив памяти предков, ждущий ключа. Оружие, против которого не было щита.

И именно она стала их приговором.

«Вырожденцы», – шептались при дворе. «Еретики, играющие с запретным», – бубнили жрецы Светлых Культов. «Угроза балансу», – заявляли маги-теоретики. Их силу не понимали, а значит – боялись. А чего боятся – то стремятся уничтожить. Страх сплелся с завистью, и из этой ядовитой пряжи сплелась петля для всего его рода.

С грохотом обрушилась часть потолка, подняв тучи пыли и пепла. В проеме, где когда-то сиял герб Волкова – волк, сложенный из алмазных граней на червленом поле, – показались фигуры. Их силуэты искривила дрожь горячего воздуха. Воины в латах цвета вороненой стали с гербом Ястреба. Маги-элементалисты в багровых робах Ордена Пламени. И между ними – он. Иларион. Его плащ был безупречно чист.

– Артамон, – голос бывшего друга звучал устало, почти с сожалением. – Не усложняй. Сопротивление бессмысленно. Дай нам Ключ. Центральный Архив Рода. И… твою жизнь. Это будет достойный конец.

Артамон медленно поднял голову. Глаза его, цвета темного дымчатого топаза, уже не горели яростью. В них была лишь бездна ледяного, абсолютного понимания. Они хотели не просто убить его. Они хотели стереть саму память о Волковых. Ключ открывал доступ не только к силе, но и к истории, к заслугам, к самому праву рода на существование. Уничтожить Ключ – значит обратить их в пыль, в миф, в страшилку для непослушных детей.

Он улыбнулся. Уголки губ потрескались, и на них выступила кровь. Соленая, живая.

– Ключ, Иларион, – прохрипел он, – не во флаконе и не в кристалле. Он здесь.

Он прижал окровавленную ладонь к груди, прямо над сердцем.

– Он – в последней капле. В последней мысли. В последней клятве.

Иларион вздохнул и сделал легкий, почти небрежный жест рукой. Маги в багровых робах синхронно подняли посохи. Воздух сгустился, зарядился немыслимой жарой. Пламя, сконцентрированное, как солнечный луч, собралось в наконечниках, готовое испепелить все на своем пути.

Артамон закрыл глаза. Он отключил боль. Он заглушил вой потери. Он сосредоточился на единственном, что у него осталось. На тихом, мерцающем узоре в глубине собственного существа. На Коде. Не на сложных формулах и боевых алгоритмах, а на самой базовой, самой первой руне Гемоники, которую узнает каждый младенец Волковых. Руне «Наследие». Руне Памяти и Передачи.

Он не стал защищаться. Он не стал контратаковать. Вся его оставшаяся сила, вся ярость, вся боль, вся любовь к павшему роду хлынули в один-единственный, простой и гениальный приказ, отданный его крови.

Запомни.

Маги выдохнули, и сокрушительный столп белого огня обрушился на коленную фигуру в центре залы. Камень плавился, мрамор взрывался, металл испарялся.

Но за мгновение до того, как очищающее пламя коснулось его, Артамон Волков двинул рукой. Не для щита. Он обмакнул палец в рану на груди и, через боль, сквозь нарастающий рев смерти, вывел на полу один знак. Не краской, не мелом. Собственной, полной могущества, кровью Алмазного Дома. Знак был прост и страшен. Это была не буква, не руна в привычном понимании. Это был сгусток намерения, обета, проклятия и надежды, оформленный в кристаллическую структуру крови, которая на секунду вспыхнула темным, алмазным светом, не уступающим ярости пламени.

Пламя поглотило его. Оно смело останки, испарило кровь на камне. Но знак, тот последний кровавый знак, под воздействием чудовищной температуры не испарился. Он… закалился. В плавился в саму основу камня, превратился в микроскопическую, невидимую для глаза, кристаллическую решетку, прошившую фундамент.

Когда огонь утих, перед закопченными, оплавленными руинами стояли победители.

– Искать Ключ, – сухо приказал Иларион. – Перекопать каждый камень.

Они искали. Дни и ночи. С помощью заклинаний, духов, механизмов. Они не нашли ничего. Ни кристалла, ни свитка, ни артефакта. Ключ исчез.

Они решили, что он уничтожен вместе с последним носителем. Они стерли имя Волковых из летописей, переплавили их гербы, подарили их земли приспешникам. Алмазный Дом пал, превратился в запретную легенду, в пугало для слишком любопытных.

Они ошибались.

Ключ не был уничтожен. Он был отправлен. Последним актом воли последнего Боярина, вся его родовая память, спрессованная в кристаллический код той самой капли крови, ушла не в небытие, а в Глубины Наследия – в ту самую вневременную библиотеку, что хранится в потенциальной памяти каждой капли крови, носящей родовую метку. Он стал семенем. Сном. Обещанием.

И вместе с памятью ушла и та клятва, та последняя мысль, выписанная кровью на камне. Мысль, лишенная слов, полная лишь образами: пепелище, вражеские лица, предательская улыбка, боль потери. И намерение, ясное, как алмаз, острое, как клинок, и неумолимое, как закон природы.

Найти. Восстановить. Отомстить.

И где-то в далеком будущем, в теле другого изгоя, в мире, забывшем страх перед алмазным блеском волчьих глаз, это семя должно было дать росток. Когда кровь последнего Волкова снова познает вкус унижения и горечь предательства. Когда мир будет готов увидеть, как проснется древний Код.

Пламя погасло. Наступила тишина. Лишь ветер выл в развалинах, сметая пепел былого величия. Но под тоннами остывшего камня, в самой сердцевине фундамента, тикала невидимая, кровавая мину. Ожидая своего часа.