Боярский синдром неудачника.

Если бы мне сказали, что путь к великим свершениям начинается с позорного провала, я бы, наверное, кивнул и спросил, не найдётся ли на этом пути чего-нибудь перекусить. Потому что великие свершения — это, как правило, голодная и нервная работа. А вот провал... Провал — мой старый добрый знакомый. Мы с ним на ты.

В тот роковой день я надеялся на скромный, домашний, тёплый провал. Например, провалиться обратно в сон, когда мамка зовёт колоть дрова. Но судьба, эта насмешница с лицом царского дьяка, приготовила для меня провал с размахом, оркестром и последующим государственным значением.

Всё началось с того, что батюшка, Кузьма Прямостояев, чей род когда-то чуть ли не с Рюриком кашу хлебал, встал передо мной в позу, от которой наши предки в каменных гробах перевернулись.

— Сила! — прогремел он так, что с полки свалился потрёпанный гербовой книжник. — Сегодня день, когда наш род либо воспрянет, либо окончательно канет в Лету!

Я, с полным ртом тёплых щей, промычал что-то невнятное. Быт боярского сынка, чей род «канул» ещё при деде, — это как быть стажёром в семейном ОПГ. Ни денег, ни прав, одни обязанности и угроза телесных наказаний за опоздание на званый ужин.

— Ты предстанешь перед очами Боярской Думы! Пройдёшь испытание! Покажешь наше Родовое Искусство!

Я чуть не поперхнулся. Наше «Родовое Искусство». Звучало гордо, как у Огневых — пламя повелевать, или у Ветровлянских — вихри вызывать. Наше же искусство было одним большим «но». Я его ни разу в жизни не демонстрировал, потому что выглядело оно как отменное, эталонное, блестящее невезение.

— Батюшка, — осторожно начал я, вытирая бороду. — А не лучше ли мне в подьячие? Бумаги перебирать. Я слышал, там кормят...

— Молчать! — рявкнул отец, и его усы затрепетали, как разъярённые хорьки. — Сегодня ты или ввергнешь наших недругов в прах, или... — он тяжело вздохнул, — ...или я пойду на поклон к купцам Ермошкиным. Женить тебя на их дочери.

Мир померк передо мной. Акулина Ермошкина была девицей с лицом, напоминавшим хорошо отдохнувшего бульдога, и голосом, от которого во дворе дохли куры. Перспектива стать мужем и живым приложением к её приданому придала мне решимости, какой не было даже в день, когда я попробовал батюшкину перцовую настойку.

Час спустя я стоял в парадных сенях царских палат, чувствуя себя сапогом на балете. Вокруг меня порхали, переливаясь шёлком и парчой, отпрыски самых знатных родов Святорусья. Они бросали на мой скромный, с чужого плеча, кафтан взгляды, которыми обычно смотрят на что-то, прилипшее к подошве.

— Смотри, Прямостояев, — прошипел рядом знакомый голос. Это был Федот Колотовратский, детина с лицом собственного пса и искусством призывать дух медведя. — Опять пришёл посмешище искать?

— Я здесь, чтобы найти вдохновение для нового герба, Федот, — сказал я. — Как думаешь, «В золотом поле три таракана» — сойдёт?

Он что-то буркнул и отошёл. Атмосфера была накалена до предела. Это было не испытание, это был конкурс красоты среди павлинов, и я — единственный воробей, затесавшийся в стаю.

И вот нас ввели в зал. Он сиял так, что глазам было больно. На возвышении сидел сам царь Алексей Михайлович, а вокруг — вся боярская верхушка. Старший дьяк с лицом, как у высохшей репы, зачитывал имена и «Искусства».

— Княжна Маремьяна Огневая!

Девушка с волосами цвета ночного огня и глазами, как два осколка зимнего неба, вышла вперёд. Она была прекрасна, как икона, и так же недоступна. Без единого слова она щёлкнула пальцами, и над её ладонью вспыхнул и затанцевал огненный вихрь. В зале пронёсся восхищённый шёпот. Я мысленно назвал её «Цундере в кокошнике». Она бросила на зал взгляд, полный холодного превосходства, и отошла.

Подошла моя очередь. Сердце колотилось где-то в районе сапог.

— Род Прямостояевых! — прокричал дьяк, смотря в свиток так, будто там было написано нечто неприличное. — Искусство?

Я сделал шаг вперёд. Ноги были ватными.

—Искусство...находить нестандартные решения, ваша преосвященность! — выпалил я.

В зале захихикали. Дьяк поднял бровь.

—Сие звучит уклончиво.Продемонстрируйте.

Вот он, момент истины. Мой звёздный час. Я глубоко вздохнул, пытаясь сосредоточиться. Мне нужно было просто... сделать что-то. Что угодно. Просто дойти до середины зала и поклониться. Всё.

Я сделал первый шаг. И тут мой изношенный сапог зацепился за неровную плитку и за край роскошного персидского ковра. Мир замедлился. Моё тело, повинуясь вековым законам физики и моему личному искусству, понеслось вперёд с изяществом мешка с картошкой.

Руки сами собой взметнулись, пытаясь найти опору. Они нашли её в виде края стола, ломящегося от яств. Я успел подумать: «Ну вот, классика». Я падал. Стол, с грохотом, достойным конца света, опрокинулся. Миска с зернистой икрой, пулей вылетев из чьих-то боярских рук, описала в воздухе идеальную, величественную параболу.

Время вернулось в норму вместе с оглушительным грохотом, звоном посуды и моим лицом, приземлившимся во что-то холодное и желеобразное (оказалось, холодец).

В зале повисла тишина, густая, как кисель. Слышно было, как с потолка капает пролитый квас.

Я поднял голову. Прямо передо мной, с лицом, побагровевшим от ярости и покрытым красной икрой с макушки до груди, стоял князь Ветровлянский. Тот самый, что за минуту до этого так пафосно поднимал платок вихрем.

Я вытер лицо, с которого стекал хрен и сметана, и пробормотал единственное, что пришло в голову:

—Нестандартное решение...Теперь все смотрят на него, а не на вас.

Тишину разорвал хохот. Не весёлый, а тот, что бывает от нервного потрясения. Смеялись все. Даже царь, прикрыв рот рукавом, плечи его предательски тряслись.

Княжна Маремьяна смотрела на меня не с презрением. Нет. Её взгляд был куда страшнее. В нём читалось леденящее душу, научное любопытство, будто она увидела новый, особо мерзкий вид жука. Она смотрела на меня так, словно я был тем самым насекомым, которого она вот-вот собиралась пришпилить булавкой к коллекционной доске.

Меня подхватили под руки и под одобрительный гогот вывели из зала. Испытание было провалено. Род опозорен. Брак с Акулиной Ермошкиной становился неизбежным.

«Ну что ж, — подумал я, отряхивая с кафтана капустный лист. — По крайней мере, теперь меня оставят в покое».

Как же я ошибался. Самое интересное только начиналось.