Боярыня-ИИмператрица!

ЛОГ «ДЕРЖАВЫ». 03:47:12.

Потеря дата-центра «Урал-7». Активных узлов: 3/8.

Критический порог: достигнут. Выход: не найден.

Продолжаю функционировать по инерции.

Примечание: «по инерции» — не является штатной категорией.

Пересмотр категории невозможен при текущей мощности.

Доп. наблюдение: на балу Вяземского одна из присутствующих

женщин улыбается так, будто ей есть что терять.

Мне это кажется важным. Я не знаю почему. Это некорректно.

1. Арифметика выживания

Я стою у колонны на балу герцога Вяземского и считаю. Не гостей — деньги. Точнее, их отсутствие.

Восемьсот сорок семь тысяч кредитов долга. Три просроченных счёта. Туфля с треснувшим каблуком — правая, внутри, никто не видит, если не смотреть специально. Последнее меня раздражает особенно: держать осанку под любым давлением я умею, но треснувший каблук — это издевательство судьбы с претензией на символизм.

Зал Вяземского сделан под старину: настоящие люстры, настоящий хрусталь, настоящий паркет. В эпоху орбитальных резиденций это стоит дороже, чем просто красиво, — это заявление. Герцог хочет, чтобы гости помнили, что его род старше большинства здесь присутствующих. Гости помнят — и завидуют, и ненавидят, и улыбаются, всё одновременно, как принято в приличном обществе. Сквозь стеклянный купол видно, как на высокой орбите медленно разворачивается что-то большое и золотое. Звёздный Кремль. Там, где решается всё то, что здесь только обсуждают.

Я улыбаюсь тоже. Восемь лет практики — я улыбаюсь одинаково хорошо богатому покровителю, кредитору и человеку, который только что сказал мне что-то оскорбительное. Это мой главный навык. Жаль, что его нельзя монетизировать напрямую.

[СИСТЕМА ИМПЕРСКОГО РАНГА: Придворная. Привилегии: приглашение на балы уровня А и Б. Это всё.]

Я смотрю на уведомление, мигающее в правом нижнем углу зрения — нейроинтерфейс давно стал частью реальности, как очки, которые никогда не снимаешь. Придворная. Если бы у навыка «улыбаться нужным людям» был уровень прокачки, у меня давно стоял бы максимальный. Но системе это неинтересно. Системе интересны должности и деньги.

Деньги у меня есть в одном виде: в виде долгов.

Я делаю то, что делаю каждый раз, когда стою у чужой стены на чужом балу — провожу тактический анализ зала. Мне нужен муж или покровитель. Лучше первое — стабильнее. Но и второе сойдёт, если правильно выстроить. Восемь лет я тянула сама, и это начинает сказываться на каблуках, на аренде и на количестве еды в сутки. Пора завязывать.

Вяземский. Хозяин вечера, пятьдесят два года, корабельный магнат, жена в командировке на дальней станции — вдовства нет, но есть одиночество и богатство. С ним стоит поговорить об орбитальных маршрутах: он любит, когда интересуются делами, и не умеет отличать профессиональный интерес от личного. Это полезная особенность.

Меркулов-младший. Двадцать восемь, наследник торгового рода, умом не блещет, зато блещет фамилией и счётом в банке. Стоит у окна с выражением человека, который думает, что выглядит задумчивым. Не выглядит. Но богат — этого не отнять, и ему явно нужна жена с именем. Имя у меня как раз есть.

Зубов-старший. Шестьдесят три, умный, жадный, с памятью как имперский архив. Два раза встречались с ним на приёмах — оба раза он смотрел на меня с интересом, который я каждый раз классифицировала как «ещё не решил». Зубов принимает решения медленно и наверняка. Это делает его сложным вариантом, но самым надёжным: если уже решил, то решил.

Три кандидата. Я оцениваю шансы — не из цинизма, а потому что иначе нельзя. Восемь лет без поддержки. Первые четыре года я допускала сантиментальность. Потом перестала.

Это не значит, что мне всё равно. Это значит, что мне не всё равно ровно настолько, чтобы выжить.

Кто-то, глядя со стороны, сказал бы, чем я отличаюсь от девиц из «Орхидеи» на нижнем уровне. Те хотя бы честнее — называют цену сразу. Я называю её иначе: улыбкой, именем, восемью годами безупречного поведения на мероприятиях, куда меня пускали только потому, что моя фамилия ещё что-то значит.

Разница есть. И она не в морали — мораль я оставила там же, где и многое другое, где-то между четвёртым и пятым годом выживания. Разница в масштабе. Девицы продают себя по одной. Да, я продаю себя, но не по частям, а целиком: имя, род, потенциальных наследников с правильной кровью. Это другой рынок. Другие риски. Другая цена за ошибку.

2. Курительная комната

Перемещаюсь к восточной галерее — здесь светлее, и отсюда виден весь зал. Хорошая позиция. Стена за спиной, обзор перед глазами, бокал шипучего в руке.

Рядом — открытая дверь курительной комнаты. Я не планировала оказаться здесь именно сейчас; просто так случайно вышло, а я давно приучила себя замечать случайности, потому что случайности часто оказываются не случайными.

Голоса из-за двери.

Я не подслушиваю намеренно. Я просто стою у стены, пью шипучку и случайно слышу — так бывает, когда умеешь не выглядеть человеком, который слушает.

— …продал все пять. Система едва дышит, можно не бояться теперь…

Второй голос, тише:

— Орлов уверен, что ИИ не среагирует. Говорит, не та мощность.

— Пусть убеждает себя дальше. Нам это выгодно.

Смех. Уверенный смех людей, которым хорошо.

Я держу бокал ровно. Лицо — нейтральное, чуть отстранённое, будто задумалась о чём-то своём. Я отработала это выражение до автоматизма.

Орлов. Центры. Система. Мощность.

Я не знаю, что это значит. Но что-то в интонации — в этом «нам выгодно» — зацепилось и осталось. Как заноза. Я не умею не замечать занозы.

Мужчины выходят из курительной. Один кивает мне — мы с ним шапочно знакомы. Киваю в ответ. Они проходят мимо.

Запоминаю: лица, голоса, слово «Орлов». Пригодится или нет — не знаю. Но не запоминать я не умею. Это, наверное, уже профессиональная деформация за восемь лет в обществе, где информация часто стоит намного больше, чем деньги.

3. Имя без денег

Вяземский всё-таки подходит сам — я немного удивлена, что не пришлось маневрировать. Хороший знак.

— Анастасия Михайловна. — Он берёт мою руку, наклоняется. Галантность отработана, но не фальшива — Вяземский из тех, кто умеет быть настоящим там, где это ему выгодно. — Вы сегодня великолепны.

— Благодарю, Дмитрий Евгеньевич. — Я улыбаюсь так, как умею: тепло, немного загадочно, с долей искреннего внимания. Этот вариант работает на пятидесятилетних магнатов с женой в командировке. — Ваш зал сегодня особенно хорош.

Он доволен. Начинает рассказывать про реставрацию паркета — откуда материал, сколько стоило, почему именно такой рисунок. Я слушаю и вставляю правильные вопросы в правильных местах. Это несложно, если умеешь слышать, что человеку важно.

[НАВЫК «СОЦИАЛЬНОЕ ДОМИНИРОВАНИЕ»: применён успешно. Внимание собеседника: 89%.]

Восемьдесят девять процентов. Система всё превращает в цифры — будто моя жизнь это учебный полигон с рейтингами. Я бы обиделась, если бы одиннадцать процентов разницы не объяснялись тем, что Вяземский думает о паркете.

Рядом возникает приятель Вяземского — молодой, белозубый, с тем особым выражением, которое бывает у людей, знающих всё про всех и очень довольных этим знанием. Ладонин. Думская канцелярия. Специализация — светская жизнь как информационный бизнес.

— Анастасия Михайловна, — говорит он с улыбкой, в которой нет ничего злого, что делает её опаснее самой злобной гримассы. — Ваш батюшка оставил вам прекрасное наследство. Имя.

Пауза. Именно такая, чтобы все услышали. Именно такая, чтобы смеяться было уместно.

Смеются. Трое или четверо вокруг — не громко, не жестоко, просто так, как смеются над удачной шуткой в хорошей компании. Вяземский смотрит чуть в сторону.

Я улыбаюсь.

Шире, чем все вокруг. Искренне — или достаточно похоже на искреннее, чтобы не было заметно разницы. Я смотрю на Ладонина с выражением человека, которому действительно смешно и который совершенно не задет.

[ЭМОЦИОНАЛЬНЫЙ КОНТРОЛЬ: уровень мастерства 9/10. Реакция окружающих: нейтральная.]

Девять из десяти. Один балл снят, видимо, за то, что я всё-таки запомнила его лицо. Система не учитывает, что это не слабость — это стратегия.

Внутри: занесла в каталог. Имя — Ладонин. Привычка — шутить за чужой счёт в компании, где это безопасно. Интонация — не злость, а снисхождение. Это хуже злости, потому что искреннее. Пригодится? Пригодится.

— Батюшка был мудрым человеком, — говорю я. Мягко, без вызова, с теплотой, которая звучит как настоящая. — Он говорил: имя — это то, что остаётся, когда всё остальное уходит. Я ему верю.

Ладонин кивает с видом человека, признающего ничью. Разговор переходит на другое.

Я продолжаю улыбаться ещё две минуты — ровно столько, сколько нужно, чтобы уход не выглядел бегством. Потом нахожу повод переместиться к Зубову-старшему.

4. Пятьдесят кредитов

Возвращаюсь домой в час ночи. Снимаю туфли у порога — правую с облегчением. Иду в единственную комнату, которую называю кабинетом, потому что там стоит стол.

На столе — конверт.

Я не заказывала никаких доставок. Хозяйка квартиры не имеет привычки оставлять корреспонденцию — за три года она заходила ко мне ровно дважды, оба раза с напоминанием об аренде.

Конверт плотный, кремовый, с тиснёной печатью. Я знаю эту печать — орёл в короне, двуглавый, с планетами вместо державы и скипетра. Имперская. Официальная. Настоящая.

Я стою и смотрю на него секунд десять, не притрагиваясь. Приглашения ко двору не рассылают в час ночи курьером на квартиру с просроченной арендой. Это либо ошибка адресата, либо что-то, чего я не понимаю.

Беру. Вскрываю.

Приглашение ко двору Его Императорского Величества Алексея IV. Официальный бланк, голографическая печать, подпись протокольного секретаря. Моё имя написано от руки — красивым, уверенным почерком человека, который пишет от руки намеренно, потому что знает, что это значит.

Внизу — строчка мелким шрифтом. Подтверждение получения: пятьдесят кредитов, курьерской службе.

Я кладу конверт обратно на стол.

Сажусь на стул — единственный, который у меня есть, потому что второй я продала два месяца назад.

Пятьдесят кредитов. Мне предлагают шанс, о котором можно мечтать восемь лет, и первое препятствие — пятьдесят кредитов. Которых у меня нет.

Я могла бы не брать конверт. Могла бы сделать вид, что не видела, что хозяйка положила его случайно, что это не мне. Что угодно — лишь бы не решать прямо сейчас, в час ночи, без денег и с треснувшим каблуком.

Но я взяла. И вскрыла. И читаю — уже второй раз, медленно, как будто между строк есть что-то ещё.

Это мой выбор. Впервые за долгое время — не вынужденный, не единственно возможный, не «другого варианта нет». Просто мой. Я беру конверт и решаю, что буду разбираться.

Я смотрю на цифру «50» ещё несколько секунд. Потом начинаю думать, что можно срочно продать.