Браслет между мирами

Рональд ненавидел понедельники. Ненавидел их дикой, иррациональной ненавистью, которая скручивала желудок в тугой узел еще с воскресного вечера, когда за окном гасли последние краски заката, а в голове начинали стучать мыслью: «Завтра... опять». Но хуже всего были те понедельники, что начинали войну первыми — как сегодня.

Автобус, как всегда, опоздал на пятнадцать минут. Когда он, фырча ржавыми тормозами, подполз к остановке, из его дверей вырвался пар — горячий, кислый, пропитанный дыханием сырости и человеческого раздражения. Внутри — ад в миниатюре: потёки на стеклах, пол, усеянный мокрыми следами, и люди, похожие на промокших ворон. Они шипели, когда Рональд, бормоча извинения, протискивался сквозь толпу, и капли с их плащей стекали за воротник, как холодные иголки.

А потом — кофе. Тот самый, который он, сгорбленный под тяжестью рюкзака и утра, пытался пить на ходу. Неуклюжий толчок, локоть в спину от чьего-то зонтика-монстра, и... всё. Горячая волна расползалась по груди, оставляя на единственной чистой рубашке — белой, выстиранной вчера в десять вечера — пятно, похожее на гниющее осеннее яблоко. Грязно-коричневое, с желтоватыми разводами по краям, оно будто материализовало саму суть его существования. «Смотри, даже твоя тоска монохромна», — шептало пятно.

Даже аромат был издевкой: горьковатый, с привкусом подгоревших зерен, он витал вокруг, напоминая, что сегодняшний день не заслуживает даже хорошего кофе.

Офисное здание, где работал Роланд – «Гласс-Тауэр» возвышался над городом, как гигантский кристалл, впившийся острым концом в подбрюшье неба. Его фасад, сотканный из тысячи зеркальных панелей, напоминал кожу рептилии — холодной, чешуйчатой, мертвой. Каждое стекло искрилось тусклым свинцовым блеском, отражая тучи, которые клубились над ним, словно дым из фабричных труб ада. Когда Рональд поднял голову, здание подмигнуло ему — блик скользнул по поверхности, как щелчок каблука по мрамору, насмешливый и бездушный.

Скрип автоматических дверей прозвучал как скрежет замков в тюремных воротах. «Добро пожаловать в ад, дружище», — прошипело здание голосом кондиционеров, гудящих где-то в его стальных венах. Воздух внутри был стерильно-ледяным, пропитанным запахом пластика, офисного кофе и тоски. Мраморный пол блестел, как лед на могильной плите, а стены, украшенные абстрактными картинами в стиле «корпоративный минимализм», напоминали пиксели загружающейся программы — бесконечной и бессмысленной.

Лифт, с желтым светом лампочек, захлопнулся за ним с металлическим всхлипом. «Снимай промокшие кроссовки», - вторило подсознание. Рональд посмотрел на свои кроссовки: вода сочилась из прорезиненных ран, оставляя следы на зеркальном полу. Следы, которые тут же стирал робот-уборщик — безликая машинка с красным глазом-камерой, жужжащая, как раздраженная оса.

Клетка. Так он называл свой офис — стеклянную коробку, заставленную мониторами. Их синеватый свет выедал глаза, превращая зрение в цифровой шум. На стене висел постер с надписью «Dream Big!», но кто-то дописал маркером: «…в следующей жизни». Клавиатура, липкая от чьих-то забытых чипсов, ждала его. Ctrl+C, Ctrl+V — звук кликов сливался с тиканьем часов, отсчитывающих минуты до смерти от spreadsheet’а.

Он уже пятый год торчал в кабинке 307B — серой коробке с видом на соседний небоскреб. Его работа напоминала сизифов труд: оформлял страховки для клиентов, чьи лица сливались в одно пятно, как акварель под дождем. «Мистер Смит, 35 лет, страхование жизни… Миссис Браун, 42, страхование автомобиля…» — голос диктофона в голове не умолкал даже ночью.

Но сегодня судьба, словно сжалившись, подкинула сюрприз. На перекрестке, после обеденного перерыва, у метро «Плаза», где обычно зияла яма в асфальте, вырос блошиный рынок. Табличка «Закрыто на ремонт» лежала в луже, как надгробие смытой цивилизации, а между пестрыми палатками с безделушками сновали люди. Они напоминали муравьев, нашедших крошки в бетонной пустыне — суетливых, жадных до мимолетного счастья.

Рональд свернул, не думая.

«Опоздаю на полчаса — ну и что? Меня там даже не хватятся. Максимум — очередное письмо от начальника о „корпоративной дисциплине“».

Дождь стих, превратившись в морось, а воздух пах влажной землей и жареными каштанами. Он шел мимо лотков с потрескавшимися фарфоровыми куклами, гитар с ржавыми струнами, книг с пожелтевшими страницами. Но внезапно остановился.

Лавка привлекла его сразу, будто магнит. Не из-за криков зазывал или ярких вывесок — наоборот. Старуха в платье цвета ржавчины, с лицом, изборожденным морщинами-дорожками, сидела под рваным фиолетовым зонтом, утыканным колокольчиками. Они звенели на ветру, но звук был глухим, словно доносился из-под воды. На прилавке — ни монет, ни побрякушек. Только одна вещь.

Браслет.

Не серебро, не золото — темный металл, будто выкованный из ночного неба. Массивный браслет с тремя шипами на лицевой стороне. Рональд потянулся, и пальцы сами дрогнули — артефакт был теплым, словно живым.

— Для странников, — проскрипела старуха, не глядя на него, — для тех, кто ищет дорогу… или хочет убежать.

Он рассмеялся про себя. «Убежать? Да я за пять лет не выбрался даже из этого квартала».

— Сколько? — кошелек уже был у него в руках.

— Двадцать рублей, — улыбнулась старуха, обнажив гнилые зубы. Золотистый клык, вживленный в нижнюю челюсть, сверкнул двусмысленным бликом, будто насмехаясь над ним. Ее пальцы, скрюченные, как корни столетнего дуба, постучали по прилавку, оставляя борозды в слое пыли.

Рональд фыркнул.

«Двадцать? За это?»

В кошельке звенела мелочь от вчерашнего латте.

«Ладно, хоть сувенир», — махнул он рукой, протягивая монеты. Старуха схватила их с проворностью паука, а затем внезапно вцепилась ему в запястье. Ее ноготь, острый и желтый, впился в кожу.

— Не теряй,— прошипела она, и голос ее вдруг стал глубже, словно из-под земли, — он сам выберет, когда открыть дорогу…

Рональд дернулся, но старуха уже отпустила руку. Колокольчики на зонте зазвенели резко, почти истерично. Он попятился, сунув браслет в карман. «Чокнутая. Надо было не сворачивать сюда…»

Офис встретил его ледяным сквозняком кондиционера. Кабинка 307B, компьютер, мигающий уведомлениями. Рональд потянулся за кружкой, и вдруг — звяк. Браслет выскользнул из кармана рубашки, упал на клавиатуру… и стремительно засветился синим цветом.

— Что за…— вскрикнул парень. Потянулся, чтобы убрать браслет, но при прикосновении к нему он наделся на руку.

«Наверное, радиоактивный. Умру, как тот парень с урановой посудой на YouTube».

ВЖЖЖ!

Пол ушел из-под ног, стены поплыли, как акварель под дождем. Воздух наполнился запахом хвои и чего-то электрического, будто грозовая туча вот-вот ударит молнией. Рональд вскрикнул, ухватившись за штору — ткань рассыпалась у него в пальцах, превратившись в рой светлячков.

— Что за...

Он замер, погруженный в тишину, что висела между древних исполинов. Лес вокруг был словно высечен из снов безумного архитектора: стволы деревьев, толщиной с башни, вздымались ввысь, их ветви сплетались в замысловатые готические арки, будто своды забытого храма. Каждый изгиб коры напоминал резные каменные кружева средневековых соборов, но вместо серой грубости камня — поверхность мерцала, как перламутровая раковина. При малейшем движении воздуха на ней пробегали волны переливов: тут серебристо-лиловые отсветы, там глубинное сияние, словно внутри стволов пульсировала жидкая луна.

Меж ветвей, тяжелых от странных плодов, струился свет. Хрустальные гранаты висели гроздьями, каждый размером с человеческую голову. Их прозрачная оболочка, испещренная трещинками-прожилками, скрывала под собой мерцающую мякоть — то ли жидкость, то ли светящийся дым, переливавшийся от кроваво-рубинового до фиолетово-угольного. Когда плоды тихо позванивали, сталкиваясь на ветру, из трещин сочились искры, растворяясь в воздухе, как фейерверк-призрак. Папоротники длинной в человека.

Над этим сюрреалистичным пейзажем властвовали три луны, разорвавшие небо треугольником. Алая — огромная, раздувшаяся, как раскаленный уголь, — лила теплый, густой свет, окрашивая верхушки арок в багровые тона. Бирюзовая — меньшая, с ледяным ореолом, — замораживала тени, превращая их в аквамариновые лужицы у корней. Но страннее всех была третья: луна-призрак, черная, как полированный обсидиан, но с жемчужным сиянием по краям. Ее свет не освещал — он поглощал, оставляя за собой пустотные шрамы в воздухе, будто пространство трескалось под ее взглядом.

Под ногами хрустела не листва, а осколки чего-то похожего на стекло, но мягкие, словно лепестки. С каждым шагом они издавали мелодичный звон, а на месте отпечатков расцветали сине-золотые грибы, раскрываясь на секунду веерами-биолюминесцентами. Воздух был плотным, сладковато-пряным, с примесью горечи, будто кто-то развеял в нем толченый янтарь и пепел. Где-то в вышине, в переплетении арок, мелькали тени — то ли птицы с крыльями из сверкающей фольги, то ли большие бабочки.

Рональд шлепнул себя по щеке.

— Не больно. Значит, сон. Или психоз.

Хруст ветки прозвучал как выстрел в гулкой тишине леса — резкий, сухой, намеренно громкий. Рональд замер, ощутив, как по спине пробежала волна холода. Он медленно повернулся, и в тот же миг папоротники дрогнули.

Существо вырвалось из чащи стремительно, как вспышка молнии, но замерло в двух шагах, словно давая рассмотреть себя. Это был лис. Его мех переливался оттенками пламени: здесь — малиновый отсвет угасающего костра, там — золотистая полоска рассвета, на груди — дымчато-лиловые тени, как будто в шерсти застряли клочья сумерек. Каждая шерстинка будто светилась изнутри, создавая ауру, похожую на солнечную корону.

Но больше всего пугали глаза. Не янтарные, как у обычных лис, а ярко-изумрудные, с вертикальными зрачками, как у древнего дракона. В их глубине плясали зеленые искры, вспыхивающие и гаснущие в такт его дыханию. Казалось, в них заперты целые миры: вот мелькают силуэты бегущих оленей, вот дрожит отражение луны в лесном озере, вот вьется дымок от костра, которого здесь, среди мхов и камней, не могло быть.

Он не рычал и не скалился. Просто стоял, высоко подняв пушистый хвост, кончик которого мерцал, как созвездие в миниатюре. Воздух вокруг него вибрировал, распространяя запахи — горьковатый дымок полыни, сладость перезрелых ягод, острый аромат грозы, готовой обрушиться с неба.

—Беги, — просипело оно, — они близко!

Рональд застыл, открыв рот. Лис вздохнул, как усталый профессор перед тупым студентом.

— Новенький, да? Слушай: либо ты сейчас вскакиваешь на спину той гигантской бабочки, — махнул он мордой в сторону, где меж деревьев порхало создание с крыльями размером с параплан, — либо охотники Тенистого Клыка сделают из тебя коврик для ног. Выбирай!

Где-то в чаще завыли рога. Рональд рванул к бабочке. Существо приземлилось, брюзгливо стрекоча усиками.

— Ладно, красавица, — вцепился он в ворсистую спину, — если это галлюцинация — пусть будет эпичной!

Бабочка взмыла в воздух, едва он уселся. Лис прыгнул следом, ловко устроившись позади него.

Рональд не понял, как его руки оказались на узлах из переплетенных усиков, торчащих из спины бабочки. Они пульсировали под его ладонями, как натянутые струны арфы, передавая в пальцы вибрации полета — то стремительные, как сердцебиение птицы, то плавные, как дыхание спящего дракона.

— Тяни вверх, если хочешь жить!— прорычал лис, впиваясь когтями в хитиновые пластины, но Рональд уже чувствовал связь. Не управление — скорее, диалог.

Усики дрогнули, и бабочка взмыла вверх, едва не сбросив их. Воздух ударил в лицо, выжимая слезы, а в ушах зазвучал голос существа — не звук, а тепло, разливающееся по костям: «Сожми левее… Левее, пока не поздно». Рональд рванул усики вбок, и мир опрокинулся. Стрелы с черными наконечниками пронеслись мимо, разрезая крыло бабочки. Из раны брызнула пыльца, светящаяся, как расплавленное золото, а боль отозвалась в его собственной спине — острой иглой под лопаткой.

— Ты… ты водишь, как пьяная сороконожка! — засмеялся лис, но его гримасу скрывали вспышки зеленых искр из глаз. Рональд, стиснув зубы, вжался в ритм:

Взмах вправо — бабочка петляет между сосен, иглы царапают крылья, оставляя серебристые шрамы. Рывок вниз — падение в воздушную яму, живот подскакивает к горлу, а стрелы впиваются в землю, вздымая фонтан грязи. Круговой разворот — лис верещит, хвост рисует в воздухе огненную спираль.

Рулевые усики оживали в его руках. Одни тянулись, как горячий воск, другие сжимались, будто нервы под кожей. Он понял: чтобы повернуть, нужно не дёргать, а подумать. Мысль о полете влево — и бабочка уже мчит туда, едва касаясь крылом тумана. Идея о петле — и они оба виснут вверх ногами, а лис, потеряв равновесие, вцепляется ему в плечи, шипя — Ты чокнутый?!

Внизу тени в плащах из листьев взревели. Их маски-корни треснули, обнажив рты с клыками из шипов. Они швыряли в небо не стрелы, а клубки колючей лозы, которые раскрывались в полете, как сети. Одна зацепилась за хвост бабочки, и Рональд, не думая, скомандовал: «Жги!»

Крылья вспыхнули — не огнем, а ослепительным светом, словно внутри них зажгли тысячу люмин. Лозы рассыпались в прах, а преследователи, закрыв лица ветвистыми руками, отступили в чащу.

— Неплохо… для мешка с костями, — хмыкнул лис, но его хвост уже обвил талию Рональда, страхуя от падения.

—Кто это был?!— крикнул Рональд, едва пересиливая ветер.

— Скучающие бездрамники, — огрызнулся лис, прижимая уши, — решили, что ты — «Избранный» из старых легенд.

Бабочка спикировала к реке, чьи воды светились, как расплавленный аквамарин. Охотники отстали, не решаясь войти в сияние. Существо опустилось на берег, дрожа крыльями.

— Слезаем, — спрыгнул лис, отряхиваясь, — думаю, тебе нужен Экспресс Судьбы.

Рональд, шатаясь, сполз на землю.

Рука непроизвольно сжала браслет — металл жгло, будто он впитывал энергию этого мира.

— Домой, — прошептал он, — мне надо домой.

Лис засмеялся — звук напоминал звяканье колокольчиков.

— О, милый глупец. Разве ты не понял? — сузились его глаза до щелочек, — твой дом теперь везде, куда ведут рельсы. Слушай браслет и он тебя выведет к экспрессу.

Где-то вдалеке, за лесом, прозвучал гудок. Нечеловечески мелодичный, как крик феникса. Лис исчез в кустах, оставив Рональда с безумным сердцем и вопросом, который грозил разорвать голову:

«Что, черт возьми, только что произошло?»

Но времени на панику не было — браслет пульсировал на руке в такт далекому стуку колес.