Братство

«Уничтожим границы плоти, разделяющие нас! Мы отдельны, но должны быть едины. Пей мою кровь, кровь одного наполняет сосуды другого, и я режу себя, чтобы выпустить наружу своё естество, а ты прими его, возьми в себя, сделай своим. Пей, пей, прикоснись губами к бьющему источнику, и так мы преодолеем границы…»

Он припал к её руке, перерезанной на запястье, слизывал кровь, глотал её, давился ею. Он размазывал кровь по лицу, по телу, любовался перепачканными руками, словно они были тем, что побывало внутри неё. И их тела переплелись, и они не стыдились взглядов, жадных горячих глаз, глядящих на них из тёмных углов. Чёрный Монах благословил их стать примером другим в своей любви, он объяснил им подлинную суть причастия: «Вы пьёте кровь Бога, чтобы стать его частью в акте великой любви, – говорил он. – Но любовь к Богу есть любовь к человеку в Боге, ведь человек – его излюбленное творение, образ и подобие творца. А потому создание общества, основанного на любви, невозможно без причащения друг другу».

И многие пошли за ним, вступив в Братство. Пошёл и он, Янус Баптиста. Бродил по свету в поисках чудес и диковин, собирал мысли и слова, имел учение своё, да желал знать и чужие. Так, то ли по воле случая, то ли по чьему-то промыслу познакомился он с загадочным человеком в простецкой рясе до пят, с горящими алчными глазами и живым голосом, вечно куда-то влекущим и обещающим. Было много их, пошедших за Чёрным Монахом, как он сам себя называл, но не бродили они по дорогам итальянских государств, как другие, а собирались тайно, ведь зачем им взоры посторонних? А цель их – стать такими, как созданы они изначально, в согласии с природой, которую позабыли в погоне за химерами больного воображения лицемерных святош.

– Так что же, Бог – лишь Химера? – провоцировал его Янус вопросами на первом собрании, когда монах окончил свою речь.

– Бог – наш творец. И природа есть его творение, и мы тоже, как часть природы. Но что есть Бог, если вычесть из него всё сотворённое? Голый принцип, пустая теория, абстракция разума, в своей болезни оторвавшего идею от вещи, форму от материи, сущность от бытия. Зачем нам такой Бог, что даёт Он нам, зачем поклоняться Ему? Возьми бритву и срежь ненужную и пустую сущность.

– Значит, вы почитаете творца только как творение, как воплотившееся, а потому почитаете человека как вершину всего сотворённого?

– Мы не желаем знать другого Бога, кроме творца нашей прекрасной Вселенной, и не желаем поклоняться другой иконе, кроме прекрасного лика человеческого.

И Монах взял за руку прекрасную деву, трепетавшую от грядущего наслаждения, вывел на середину зала, и медленно снял одежду, освещая факелом открывшееся. Он гладил её тело, прижимался к нему щеками, облизывал языком.

– Подойди, адепт, – сказал он, и когда Янус подошёл, он взял его руку и отправил в путешествие по неведомой тому стране, доселе считавшейся царством греха и погибели души. И все вокруг делали то же самое друг с другом, они открывали новые земли, свободные и богатые, отверзали врата оболганным радостям и дрожали от счастья нарушения запретов, как Адам и Ева. Стоны и крики наполнили тёмную залу, но никто не стыдился своих голосов.

А кульминацией ночного собрания стало посвящение подготовленного к новой жизни новичка – Януса Баптисты. И та дева, что только что открыла ему новые измерения собственной плоти, пожелала стать его проводником за её границу, поведя Януса по пути единения с остальными в подлинном Братстве. Она резала себя, открывая старую рану, а Янус пил, пил и не мог напиться, словно не соль была на его губах, а нектар с Олимпа.

– Всё в человеке может стать инструментом наслаждения, – увещевал словоохотливый Монах, – ведь создавший нас Бог есть любовь, а потому всё в человеке создано для любви. Вам говорили, что любовь немыслима без страданий, но страдания имеют смысл лишь тогда, когда приносят наслаждение!

А на рассвете Янус ушёл восвояси, воротился в свой небольшой съёмный домик, сел за книги, но не шло учение. Мысли возвращались туда, под землю, где горели бесстыдные огни, где совершались таинства плоти. И он лёг на соломенную постель, закрыл глаза и за несколько минут дремоты прожил заново те часы, пока не провалился в чёрное забытье, в котором нет ни счастья, ни страдания, ни боли, ни любви.

Потом он бродил по суетливым улицам Вечного города, но тяжело ему было среди людей: взгляды их жгли, словно все они знали о случившемся и осуждали его, грозя вечными муками. «Нет им до меня дела, – убеждал себя Янус, – никто меня здесь не знает, я всего лишь странствующий учёный, которого не успела запомнить в лицо ни одна живая душа». А она, та дева, запомнила ли она, спрашивал он, обратила ли внимание на него, или для неё он лишь часть человечества, ничем не выделяющаяся из целого? Хотела ли она единения именно с ним или ей всё равно, и она готова провести тот же обряд для любого нового адепта? «Почему меня это взволновало? – удивлялся сам себе Янус. – Ведь я и сам не лично выбрал её, это был выбор Монаха, и на её месте могла быть любая другая, ведь человек есть человек, каждый есть подобие Божье, а стало быть, и друг друга».

День за днём Янус всё более погружался в привычное русло жизни и острота переживания притуплялась. Но чем ближе подбиралось воскресенье – день нового собрания – тем сильнее накатывало волнение. Что там будет? Ведь он теперь не новичок, его уже посвятили в таинство, и он теперь может рассчитывать на благоволение членов Братства наравне со всеми остальными. Но как насчёт её благоволения?

И вот воскресенье наступило. С трудом дождавшись ночи, Янус пробрался тёмными тропами к входу в катакомбы и спустился вниз. Он был одним из первых, немногие адепты сидели, прислонившись спинами к стенам, и вели тихие беседы. Он уселся и стал разглядывать каменный алтарь, которого не было в прошлый раз. Алтарь был больше похож на жаровню, нежели на обычное церковное сооружение. «Уж не собрался ли Монах принести кого-нибудь в жертву?» – думал Янус.

Наконец, среди прибывавших он заметил её. Простое бело платье, длинные волосы, спокойное, но строгое лицо. Не обращая ни на кого внимания, она села недалеко от Януса. Тот решил подвинуться поближе и заговорить.

– Как тебя зовут? – спросил он.

– Для братьев и сестёр я Агнесса.

– Зачем ты вступила в Братство? – задал Янус неловкий вопрос и тут же столкнулся с удивлённым взглядом.

– Спроси об этом самого себя. Может, так тебе откроется истина.

– Ты полагаешь, все ищут здесь одного и того же?

– Не знаю, кто что ищет, но находит одно и то же – самих себя, такими, какие они есть от природы.

– Стало быть, ты уже познала свою природу?

– Это было не сложно: я сластолюбива и свободолюбива.

Она замолчала, и Янус не сразу нашёл, что ответить.

– Мне нравится, – наконец произнёс он, – что ты определяешь себя через любовь. А ведь часто люди делают это через то, что ненавидят, и единомышленников ищут так же.

– Это, к счастью, не про нас. – Она вдруг стала пристально смотреть в глаза Янусу. – Почему ты задаёшь мне эти вопросы? Уж не послал ли тебя кто-нибудь, чтобы следить за нами?

– Нет, нет, что ты… Просто ты осталась в моей памяти… Ведь я причастился тебе, мы стали частями одного целого, разве не об этом говорил Монах?

– Все люди и без того являются частями одного целого, а кровь – лишь символ нашей общей природы. Не думай, что стал благодаря этому моим властелином и можешь теперь помыкать мною!

– И в мыслях такого не было, не бойся! Я просто хочу снова оказаться близко к тебе, очень близко…

Агнесса молчала, а Янус разглядывал порезы на её руках.

– Должно быть, вновь и вновь открывать раны и выпускать кровь очень больно? Тебя не пугают эти страдания?

– Помнишь, что в прошлый раз говорил наш учитель? И страдания могут быть источником наслаждений, в чём у тебя наверняка будет возможность убедиться, – ответила Агнесса и убежала, оставив Януса в растерянности и смутной тревоге. Что бы это, чёрт побери, значило?

Вскоре из прикрытого пологом бокового коридора, в котором и скрылась девица, вышёл Чёрный Монах. Он произнёс вступительное слово, в котором поприветствовал адептов и выразил удовлетворение, что членов Братства становится всё больше. Оказалось, что на собрании присутствует ещё один новичок, и Янус заволновался, не будет ли тот причащаться при помощи его Агнессы. Однако начал Монах с небольшой проповеди, посвящённой, что показалось Янусу весьма странным, именно страданиям. «Не может быть сомнений, – думал он, – что выбрать такую тему его попросила Агнесса, и сделала она это специально для меня!» От этой последней мысли тепло разлилось по телу Януса и тревога несколько отступила. Он с нетерпением стал ждать перехода к практике. Но Монах никуда не торопился.

– Итак, между страданием и наслаждением нет непроходимой границы, – вещал он максимы, показавшиеся Янусу банальными до пошлости. – Как одно и то же средство может быть ядом и лекарством в зависимости от количества и интенсивности использования, так и страсти человеческие переходят одно в другое, и одно может оказаться личиной другого. Поэтому страдание может стать инструментом причинения наслаждения, и если мы должны использовать любую вещь и любого человека в качестве такого инструмента, то и страданием пренебрегать мы не вправе!

Неожиданно Монах указал рукой на Януса и попросил того подойти. Тот подчинился и, полный противоречивых чувств, приблизился к главе Братства.

– Ляг сюда, брат мой.

Когда Янус улёгся на каменный алтарь, из коридора вышла Агнесса в таком же длинном балахоне, что и у Монаха. Лицо её было наполовину сокрыто капюшоном, но когда она склонилась над своей новоявленной жертвой, Януса обожгли её сияющие в полумраке глаза. И вот адепт уже закован в цепи, а его одежда разрезана ножом, лезвие которого бродит по телу, словно ища лучшего места для пристанища. Вдруг Агнесса резко усилила давление на рукоять, и нож врезался в плоть, распахивая её, как плуг, и оставляя красный след. Кровь тонкими ручейками потекла на каменную поверхность алтаря, противно щекоча кожу. «Если это и есть обещанное страдание, то оно ничто по сравнению с наслаждением, которое сулит мне взгляд моей прекрасной Агнессы».

Затем мучительница стала слизывать кровь с ран, водя кончиком языка вдоль бороздок. «Куда делась та надменность, та холодность, с которыми она отвечала на мои вопросы? – думал юноша, в то время как боль порезов сменялась удовольствием от прикосновений её губ. Одно переходило в другое и служило его причиной, как и обещал Монах. Но Агнесса на этом не собиралась останавливаться. Она разрезала ему штаны, обнажив Януса полностью, затем вытащила из маленькой алтарной ниши масляную лампу, зажгла фитиль от висящего на стене факела и залезла на Януса верхом. Под балахоном у девушки ничего не было, и плоть быстро встретилась с плотью.

«Итак, это свершилось!» – ликовал Янус. Он смотрел по сторонам, будто жаждал привлечь свидетелей своего триумфа. Но адепты уже не следили за происходящим, предаваясь собственным ласкам по наглядно преподанному образцу и руководствуясь собственной фантазией. А Агнесса лила огненное масло ему на раны, царапала своего любовника ногтями, впивалась в тело, кусала его… Разум Януса мутился, боль и наслаждение слились в неразложимый гранит чувств, и когда искусительница в момент приближения к вершине схватила его за горло и принялась душить, он отдался и этой муке, не будучи в состоянии отличить её от ласки. Наконец, Янус достиг подлинного экстаза – выхода за пределы собственного я, подумав перед падением в чёрную пропасть ничто, что о лучшей смерти не мог и мечтать.

Очнулся он в полной темноте и тишине. Тело невыносимо зудело, покрытое ранами и ожогами. Опираясь на каменную стену, Янус двинулся в поисках выхода, не зная точно, в какую сторону идти. Ему повезло: из коридора он вышел в залу собраний, о чём догадался, ударившись об алтарь. На поверхность он выбрался уже поздним утром, когда солнце подбиралось к зениту.

По дороге домой он насобирал пучок трав для целительного отвара: раны на теле нужно было лечить. Весь понедельник он готовил настойки и накладывал компрессы. Но состояние тела его мало заботило: главное, он получил, что хотел. Она снова была с ним, она выбрала его! Но будет ли так в третий раз? Это было бы слишком хорошо, и в такое трудно поверить… Но как перенести, если она будет с другим? Кроме этих тревог, Януса одолевал страх, не окончится ли его следующий визит смертью. «Нельзя позволять заковывать себя в цепи» – думал он. Мысли об Агнессе завладели им полностью, и думать о чём-то другом он не мог и не хотел.

Между тем, в субботу вечером к нему явился посетитель, представившийся помощником кардинала Баргези.

– Кардинал просил меня узнать, удалось ли вам вступить в Братство, изучить распространяемые этим монахом доктрины и выяснить личности адептов.

– Передайте сеньору Баргези, что пока всё идёт успешно, – ответил Янус и замолчал. Но гость явно желал услышать больше.

– Нельзя ли узнать подробности?

– Завтра я в третий раз схожу на собрание членов Братства, а затем лично явлюсь кардиналу и обо всём ему поведаю. Пока лишь могу сказать, что тревога сеньора Баргези и то внимание, которое он уделяет Братству, несколько преувеличены.

– Поверьте, у кардинала есть основания для беспокойства, – холодно ответил посетитель, поднялся со стула, поклонился и ушёл.

Отправившись на собрание, Янус прихватил с собой нож, хотя и сам не знал, зачем. Всё с самого начала пошло не так, как он ожидал: Агнесса явилась под руку с молодым человеком, которого Янус ранее не видел. Молодые люде прижимались друг к другу, на их лицах были улыбки, взгляды так и притягивались… На Януса же никто не обращал внимания, что приводило того в неистовство.

Чёрный Монах начал свою речь:

– У иудеев Бог был чистой идеей, высокой мыслью, но он жил среди людей, став словом на скрижалях завета, данных Моисею на горе Синай. И это слово было главным способом бытия Бога, и в таком качестве он присутствовал рядом в каждом доме и в каждом сердце. Христиане же, приняв Бога как слово, пошли дальше: они облекли Его в человеческое тело, провозгласили тело Иисуса настолько одухотворённым посредством слова, что придали этому человеку божественный статус. Но они не поняли, что тело человека благодаря этому должно стать столь же священным, как у иудеев скрижали и свитки с писанием. Эти христиане, будучи плоть от плоти иудейской, продолжили носиться со свитками, чтя буквы больше, чем людей. Я же провозглашаю, что тело человека есть сосуд божественной мудрости, высшая святыня, свидетельствующая о благости и милости творца. Потому мы должны чтить тело, лелеять его, хранить и любить его столь же ласково, как фарисеи лелеют свои книги, и даже больше. Так сдёрнем же покрывала, ложным стыдом скрывающие мудрость господню, ведь они есть книги природы, в которых Бог открыл себя. Соединимся же в акте подлинного богопознания!

Янус слушал эти слова, а злость кипела в нём. Злость и ревность. Когда Монах объявил о присутствии нового адепта и стал рассказывать тому о сущности принятого в Братстве причастия, Янус понял, что сейчас случится то же, что случилось с ним и Агнессой в своё время. Бешенство охватило его, он вскочил на ноги и даже сделал шаг в сторону алтаря, но взгляд Агнессы заставил его осечься и замереть. В нём не было ненависти, лишь холодность и равнодушие. Янусу вдруг стало стыдно за себя, он почувствовал себя жалким и слабым. Нет, он не позволит превращать себя в посмешище, он стоически вынесет это. Ведь кто она, в сущности, такая, чтобы терять из-за неё голову? Эта и ещё множество других мыслей грызли его, когда он смотрел на то, как Агнесса вскрывает свои раны, даёт новому адепту напиться крови, а затем предаётся страсти с ним, как всегда, никого не стесняясь.Остальные последовали их примеру, но Янус не двигался с места, уставившись в одну точку. Вдруг к нему приблизился Чёрный Монах и тронул за плечо.

– Я тебя понимаю, брат Баптиста, – сказал он. – Любовь незваной гостьей явилась к тебе и поселилась в твоём сердце. Это прекрасное чувство, но оно грозит многими бедами, если позволить стать ему твоим властелином. Страсти не лучший кормчий, поэтому я проповедую отказ от страстей в пользу чистого наслаждения. И помни: люди принадлежат только самим себе и Богу, а у тебя нет права на владение другим человеком.

– А как же ваша болтовня про причастие, про единство? – почти кричал Янус.

– Быть частью другого, ощутить своё духовное и телесное единство – это значит подчинить себя другому, а не его себе.

Монах смотрел на него, по-доброму улыбаясь, и Янус подумал, что, в сущности, он был хорошим человеком и не желал никому зла. Но несла ли его философия добро? Уж во всяком случае, ему, Янусу, она была чужда и с некоторых пор даже отвратительна. Да и что это за философия? Так, обрывки разных почёрпнутых на бегу мыслей, приправленные соусом из ересей и просто глупостей. Сколько их бродит по Италии, сумасшедших учителей, пичкающих растерянный народ непроваренным блюдом из вчерашних и завтрашних догм. Взглянув на Агнессу, кажущуюся абсолютно счастливой, Янус произнёс:

– Если боль может скрывать наслаждение, как ночь скрывает в себе рассвет, то высшее счастье может быть в смерти.

Незаметно вытащив нож, резким движением он воткнул его в живот сидящего перед ним Монаха. В глазах того он прочитал великое удивление, неверие в свою судьбу, но не стал тратить время на умирающего. В несколько прыжков добрался он до Агнессы, сидящей верхом на любовнике, схватил её сзади за белые волосы и перерезал горло. Только тогда люди обратили внимание на происходящую расправу, но сделать ничего не успели: Янус уже бежал к выходу на поверхность. Ночь встретила его дождём, и он был рад ему, и бежал что было сил, лишь изредка оглядываясь. До города убийца добрался без происшествий, зашёл в дом и бросился на постель. Завтра нужно нанести визит кардиналу, получить причитающееся, а затем покинуть Рим и забыть эту историю навсегда.

– Доброе утро, синьор Баптиста, – поприветствовал Януса кардинал Баргези в своём просторном богато оформленном кабинете. Иерарху было около пятидесяти, он обладал значительным состоянием и влиятельностью в Риме, а сдержанность и безукоризненно учтивое обхождение скрывали жёсткость и суровость его нрава.

– Здравствуйте, кардинал.

– Насколько я знаю, вы смогли внедриться в Братство, не вызвав у Монаха никаких подозрений.

– Он любого пришедшего принимает с радушием, словно не верит в возможность предательства. Мне показалось, что у него добрый нрав и искренняя любовь к людям.

– Похоже, вы попали под чары этого безбожника и ересиарха, если вызвались играть роль его адвоката.

– Он вовсе не безбожник! – возразил Янус. – Он верит в Бога, тот занимает центральное место в его доктрине. Более того, устраиваемые членами Братства оргии Монах считает способами познания Бога и единоприродного ему человека.

Янус принялся излагать содержание доктрины Братства, и кардинал сначала слушал с интересом, но затем прервал рассказ.

– Что ж, суть дела мне ясна, – неожиданно холодно сказал он. – Я был прав, что избрал в качестве агента именно вас, известного знатока философских теорий. Ваш визит в Рим стал подарком для меня как защитника ортодоксального учения Церкви. Но мне бы хотелось услышать имена. Удалось ли вам выяснить личности мужчин и женщин, приходивших на собрания?

– К сожалению, нет.

– Тогда вам придётся вернуться к вашим изысканиям. Иначе я буду вынужден нарушить наш уговор и не заплатить вам. А деньги, насколько я знаю, вам нужны, ведь вы пока не достигли существенных успехов в алхимии. Кстати, вы должны понимать, что алхимия в нашем святом городе есть наука запрещённая, и вопросы к вам со стороны инквизиции не возникли только благодаря моему покровительству. И вам придётся ещё некоторое время пользоваться им, поселившись в моём особняке. А в грядущее воскресенье мои помощники проводят вас на собрание, чтобы вам не пришла в голову мысль избрать иной путь.

Дело приняло скверный оборот… Янус сидел, опустив голову, и размышлял над западнёй, в которую умудрился угодить из-за своего разрушительного порыва, казавшегося теперь таким абсурдным и нелепым. Похоже, иного пути, кроме правды, у него нет.

– Это решительно невозможно. Братства больше не существует, – произнёс он, наконец.

– Вот как? Что же произошло? – Баргези подался вперёд, вперив в Януса тяжёлый взгляд.

– Я убил Чёрного Монаха! – выпалил тот и, не дожидаясь новых вопросов, принялся рассказывать о своей незадачливой любви. Представлять себя ревнителем веры Янус посчитал глупым, кардинал ему не поверит, а потому лучше сказать, как есть. В конце концов, что могущественному церковнику какая-то распутная девка и этот сумасшедший проповедник, каких сотни? И Янус с удовлетворением отмечал, что Баргези сохраняет полное спокойствие и отсутствие эмоций, смотря на рассказчика немигающим взором. Янус же, не в состоянии укрыться от него, постепенно терял самообладание, ему хотелось выгородить и обелить себя, очернив других участников событий. И он не жалел красок, чтобы описать развратную и низкую натуру Агнессы.

Когда он, наконец, закончил, кардинал, не меняя позы, сказал:

– У меня к вам, Баптиста, есть только один вопрос. – Он махнул рукой, и слуга, скрывшись в соседней комнате, вынес оттуда картину – женский портрет. – Знакома ли вам эта девушка?

Янус взглянул на картину и замер. «Чёрт подери, – думал он, – откуда у него портрет Агнессы? Кто она ему? Сбежавшая жена? Так, значит, не защита католической веры интересовала кардинала, он хотел найти Агнессу?» И вдруг Янус понял, что может уже ничего не отвечать: его поза, выражение его лица, взгляд, затянувшееся молчание всё уже сказали кардиналу.

– Итак, вы не только бесчестили мою дочь, но и убили её из ревности… – говорил Баргези голосом, впервые выдавшим его слабость. – Она, конечно, не ангел, и никогда им не была, но и вы не Бог, чтобы выносить ей приговор о жизни и смерти.

Янус не стал возражать. Взять назад всё то, что он вылил на голову несчастной девушки, невозможно, и остаётся только ждать вердикта.

– Я не буду поступать с вами так же, как вы поступили с ней. Но отплатить вам той же монетой, что вы вручили мне, я не премину. Вы лишили меня моего единственного ребёнка, и теперь я лишу вас возможности иметь своих. Ведь вам же нравятся боль и страдание, правда? Граница между болью и наслаждением так тонка, не так ли? Так вот вам ваше главное наслаждение…

Янус вскочил на ноги, но сзади его уже схватили четыре могучие руки. Он пытался вырываться, но стражники лишь крепче стискивали его в объятиях. Он просил о благоразумном снисхождении, но кардинал был глух.

– Когда-нибудь вы отблагодарите меня за мою милость. Человек вашего рода занятий должен быть возвышенно разумен, вы же дали волю животной части души. Но теперь, когда вы повторите судьбу Пьера Абеляра, ничто не помешает вам стать истинным мудрецом, чей взор устремлён ввысь, ибо нечему будет тянуть вас к земле. А теперь уведите его.

Януса потащили к выходу, а Баргези поставил перед собой потрет дочери и стал водить по нему пальцами со всей нежностью, на которую был способен.

– Ты стала подлинной женой Иисуса. Разве может быть для отца большее счастье? – Тихо проговорил кардинал и прикрыл защипавшие глаза.