Братья Садомазовы

Двери ходили ходуном. Дубовые доски и засов трещали, чугунные скрепы и петли натужно гудели, настороженно хрипели косяки. Из-за дверей была слышна неумолимая тупая сила – злое исступленное мычание сквозь сжатые зубы и скулы, сопение тяжко дышащих носов, казалось, была слышна кровь, прущая по напряженным жилам. Временами тихая злая многоголосая брань смолкала, звучал мощный хор «ну… навались!» - двери выгибались внутрь под мощным толчком ударивших в них плечей. Угрюмая сила рвалась снаружи внутрь, сюда, где в красном мигании дежурного освещения, бегали защитники – в черных комбезах, перетянутые портупеями, обвешанные резиновыми палками, щитками, в шлемах поверх черных масок с узкими прорезями для глаз и рта.

Бойцы пробегали по холлу, осматривая щели и возможные дыры, дежурили у зарешеченных окон, куда тоже иногда пытались прорваться враги. Но главный удар все-таки приходился на двери, в которые сейчас что было сил давили плечами изнутри трое защитников, упираясь сапогами в грязный желтый линолеум, ерзая по нему каблуками, оставляя следы – яркие черные полоски. За ними в галерее стояли коробкой ребята в брониках с железными щитами – если дверь вынесут и ворвутся в холл, попробовать как стальным кулаком выбить назад.

Трое у дверей переглядывались красными глазами, прикидывая, сколько они еще выдержат, прежде чем вызвать сменщиков. Гер, Тиро и Ива были братьями. Гер – старший, самый сильный и умный, Тиро – средний, по хитрее других, пробивной и живучий. А Ива – младший, молодой, глупый и даже романтичный, несмотря на все-таки уже многие годы службы в «системе». Ива сейчас, тужась плечом в дубовые доски, успевал посмотреть в мониторчик, на который камера транслировала то, что за дверями. Его завораживала эта чуждая стихийная сила, животные инстинкты, приводившие в движение это стадо пацанов, направлявшие их словно воду в русло, в этот дверной короб. Такая сила, как тяжкая гиря в башенных часах, неотвратимо двигает стрелки времени. И только плечами братьев и их товарищей, неимоверными усилиями гвардии хранителей, эти стрелки можно остановить, удержать реку, как плотиной, не дать часам сдвинуться, не пустить время вперед.

В спины гвардейцев летели пустые пластиковые бутылки из-под сладкой газировки, всякая гадость типа грязных фантиков и использованных с красными мазками прокладок, а иногда и что потяжелее. Там, куда шла галерея, визжали девчонки, сыпя вполне мужицкими матами, вопили и плевались, тщетно надеясь достать харчком хотя бы тех хранителей, что стояли в коробке. По плану здесь должна была случиться этой ночью дискотека. Молодняк созрел. Их биологические часы требовали этой ночи. По старым часам, у них закончилась школа, они сдали все экзамены и зачеты, сегодня у них должен был быть выпускной – пьянка, может, махач, но точно секс. Но Главный Хранитель решил, что их время еще не настало, часы пришлось остановить, молодняк оставить на новый срок, дискотеку – отменить. Пацаны, что ломятся сейчас в эти запертые двери, узнали, что их час не пробил, они не станут мужчинами, не встретятся со своими девушками, останутся за дверями жизни. Может, на год, может, навсегда. Ведь через год будут уже другие выпускники… Почувствовав себя лишними, эти скоты, похоже готовы, сейчас разорвать гвардейцев на куски, по их кровавым трупам пройти вперед, через галерею, чтоб устроить там свое грязное торжество. Но руки коротки. Гер, Тиро и Ива стояли намертво, обливаясь потом, хрипя и матерясь.

Ива успел увидеть какой-то кипишь слева у гардероба. Человек пять пацанов пролезли, наверное, через крышу, пытались, прячась за вешалками с плащами и куртками, тихо пролезть к лестнице, и, видимо, проскочить потом через задние коридоры к актовому залу, где тосковали под музыку девчонки. Их вовремя заметили, к ним бросился десяток гвардейцев. Пинали сапогами и исступленно молотили палками, пытаясь выбить похоть, злую волю и жизнь. Самцы быстро превращались в мятые мешки с мясом, через порванные джинсы была видна кровь, а лица, обезображенные ненавистью и страхом, потемнели от гематом. Схватив их за руки за ноги, хранители поволокли дергающиеся тела в подвал.

Пришла смена, рота Ивы и его братьев отстояла свои сутки у дверей и могла отдыхать. Братья поднялись по лестнице в туалет, наспех умывшись по пояс, перекурив у закрашенного белым окна, спустились во внутренний двор к автостоянке. Ива обнялся-попрощался с Гером и Тиро, снял каску, наколенники и наплечники, паховый щиток, собрался бросить все это вместе с вещмешком в багажник своей машины, и ехать домой. У багажника, между машиной и стеной увидел сидевшую на корточках девчонку. Рыжая, в черном коротком платьишке, пряталась, похоже, сбежала из актового зала, узнав, что акта не будет. Наверное, хотела пробраться наружу к пацанам. Ива должен был сейчас ее схватить за волосы и отпинать, а потом оттащить на подвал для допросов и пыток. Обезумевшая похотливая самка имела узкое бледное лицо, тонкие белые руки, которыми она в страхе обхватила острые коленки. На Иву смотрели испуганные детские глаза. Ива, обернувшись на камеры наблюдения, удостоверившись, что они не смотрят в этот угол, молча открыл багажник, бросая туда шмотье, аккуратно открыл перед сучкой заднюю левую дверцу, кивнув ей «лезь». Она шмыгнул в салон, а он, хлопнув багажником, сел за руль. Заводил мотор, выруливал по коридорам стоянки к широкому тоннелю – Улице Стариков, глядя в зеркало на нее, торчавшие из-за сиденья яркие красные брови и стреляющие огнем, как автомат, глаза.

Ива решил, что высадит ее снаружи, туда, где пацаны. Не из жалости, не из солидарности. Он точно не был предателем, и знал свою службу, и чтил Отца, и уважал Уставы и Приказы. Он знал, что если дать сейчас соединиться самцам и самкам, то сдвинется время, наступит грязная мерзкая и хмурая весна, и разрушится стабильность, рухнет страна, растает, как сугроб, вся наша Великая Империя, превратится под дождями и солнцем в серо-черную кучку дерьма. А потом хаос и кровь.

Но Ива был уверен, что от одной самочки ничего не изменится, не тот масштаб, зато он хотел посмотреть, хоть разок, хоть одним глазком, как это бывает, как это вообще выглядит. Он выпустит ее к парням и будет смотреть через тонированное окно, прячась в машине.

Вынырнул из тоннеля на Площадь Последней Остановки, потом на Проспект Маршала Сурового, но мальчишек где-то не было. Придется везти ее назад, подъехать к Дверям с той стороны. Заверещала рация. Вызывал Тиро:

- Ива, Отец совсем плох, инженеры отвезли его в Институт Цитадели, сказали протянет еще одну или две недели. И в Вечнозастойске вспыхнул бунт. Много полков хранителей отправили туда. У нас тут осталось совсем немного сил. Будем заступать теперь сутки через сутки. То есть уже завтра утром на пост. Когда будешь дома, прихвати наши вещи, видимо, теперь будем торчать у дверей безвылазно.

Черт, - думал Ива. Сколько же лет он уже стоит у дверей и держит этот дубовый засов, когда это кончится? Он и братья уже стали взрослыми мужиками. Пацаны с той стороны тоже уже многие состарились. Как у них не кончаются силы ломиться на эту дискотеку, которой не будет?

Надо ехать домой мыться, жрать, спать. Ива покосился на девчонку на заднем сиденье, придется теперь тащить ее с собой, оставить дома, там видно будет, что с ней делать.

ххххххххххххххххххххххххххххххххххххх

Она пока осталась у Ивы дома. Хорошо готовила, и он был рад, приходя вечером или утром со службы, находить на столе в резной вазочке горячие сладкие пирожки и суп в холодильнике. Он решил, пусть остается, пока придумает, куда ее пристроить. Но, главное, Иве хотелось узнать, что произойдет дальше. В нем росло к ней чувство странно смешанных ужаса и запредельного интереса. В первый месяц в гвардейской школе, на КМБ, их погнали через химполосу. Сто метров кипящей огнем жижи – ее надо было пробежать где-то по мосткам, где-то перепрыгивая, где-то по рукоходу, с автоматом в руках в противогазе, в резиновом комбинезоне, в резиновых огромных сапогах. Старший, Гер научил его не бояться – будет казаться, что ты горишь, что плавится шкура на спине, будет очень горячо, но не верь – ОЗК прогорает минуту. Твое дело пробежать эти сто метров быстрее минуты, и все будет ОК. Средний, Тиро учил, что, если невмоготу, ни в коем случае не падай, отпрыгивай в сторону, в траву. Ива навсегда запомнил тот огонь и тот страх – гнетущий и веселый одновременно. Огонь был сказочно красив, смертельно опасен, и он отчаянно притягивал к себе. Ее лицо, ее взгляд, ее розовые плечи были похожи на тот огонь. Иве хотелось узнать – убьет она его или нет. Что вообще будет, если ее оставить рядом.

Ее звали Еле. Она трогала худыми пальчиками его ремни и щитки, нежно прошлась по его портупее, нырнула рукой по белоснежной подшиве и прикоснулась к шее. Иву мелко трясло от ужаса и возбуждения – это было так запретно, так пахабно, но так возбуждало и жгло, ему казалось, он горит. Не понимая, что он делает, Ива плавно задрал на лоб свою маску, показав ей лицо, пылая от стыда и похоти. Он вспомнил, что в детстве, в садике у него была девочка, на сончасе, аккуратно приподнимая одеяло, чтоб видно было друг другу, они снимали трусы и показывали себя, трясясь от страха перед няней-вертухайкой, которая могла увидеть и наказать, горели от нестерпимого жара, шедшего откуда-то изнутри, как из печки.

Еле смотрела на его лицо, как та девочка в садике с ужасом, любопытством, не решаясь дотронуться, борясь с отвращением и смехом, уступая странному желанию это видеть. Ее ладонь была уже почти у его щеки, он испугался и натянул маску обратно. «Это срам», - отодвинулся он на шаг. Она капризно сжала губки и тихо сказала «Дай». И он снял маску целиком, бросив на пол, а она поцеловала его губами в щеку.

Еле дотронулась до щитка на паху, но он опять отодвинулся. «У тебя разве не было этого, ты мальчик?» Конечно, у Ивы был секс, но он не хотел с ней так. В молодости к себе в казарму, а потом и в офицерскую общагу они иногда привозили шалав. Трахали одну вшестером-всемером. Били, гоняли голыми по коридору пинками, пихали им резиновые палки и бутылки, прижигали окурками, били электрошокерами. Это было мужество, сила, власть. Девчонок забивали сапогами, потом полудохлое мясо вывозили и выбрасывали в лес – розовые трясшиеся тела в синяках, ссадинах и слезах. Он не хотел так с Еле, хотел, чтоб она просто продолжала целовать его в щеку, отчего он горел, как топка паровоза.

Вечером задержался в мастерской, пришел домой на час позже, застав в дверях братьев. Гер его с порога горячо обнял, Тиро был возбужден и держал в руке пистолет. «Вобще жесть. Они уже осатанели, - говорил Тиро, переминаясь с ноги на ногу, чуть не подпрыгивая в коридоре, - к тебе террористка ихняя забралась прямо в хату. Мы такие с Гером заходим, а она на кухне у тебя с ножом в руке… Рыжая такая, смотрит на нас зверем… хорошо Гер не затупил. Сразу выстрелил».

До Ивы вдруг, как ломом по башке, дошло. Картинка вокруг поплыла, все вокруг потемнело, только посреди кухни ярким пятном у плиты он видел Еле, лежавшую лицом вниз, раскинув ноги и прижав руки к груди. Кровь разлилась по белому линолеуму, у плиты на доске лежал шар теста, рядом нарезанные абрикосы, нож валялся на полу рядом ней. Она готовила ему пирожки…

- Ужас, что творится, - говорил Гер, его было слышно, как из железной трубы, - они стали подбираться к нам все ближе. У Лема с третьей роты взломали аккаунт, выложили везде всю инфу про него, как зовут, где бывает. Такой позор, соседи и родня узнали, что он хранитель. С Горта из батальона разведки вообще маску сорвали на улице. Парень вчера повесился.

Ива сидел в прихожей, вжимая спину в стену, обхватив руками голову, Тиро хлопал его по плечу, приговаривая «Ладно, пацан, не дрейфь, выстоим».

Ива все смотрел на кровь Еле, а Тиро сокрушался, что Гер такой мастер, застрелил сразу наповал. Лучше б помучилась, сука.

- Любишь ты мучать, - глухо отозвался Ива.

- Мучение – путь просветления, - твердо ответил поповскими истинами старший, - боль это язык, на котором с нами говорит мир.

Твердо же ему вбили веру, - думал младший. Как бы мне научиться так верить… Братьям пора было уходить, они и заскочили-то на минуту, - забрать вещички, им через час опять «на дверь». «Сам тут приберись, говорил Гер, и уже накинув бушлат, напомнил, - Ты к Отцу так и не сходил. Давай быстрей, а то опоздаешь. Только ты имеешь право на вопрос, нам всем надо знать.

ххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххх

Ива ехал на своем черном внедорожнике с синим ведром на крыше по загородной трассе. Не топил, шел, внимательно оглядывая окрестности, он искал пристанище для Еле. И еще он не хотел, чтоб ее сильно трясло в багажнике. Он не хотел, чтоб ее распотрошили на органы и ткани в институте, как всех, ее нельзя было скормить червям-мутантам по ритуалу хранителей и нельзя сжечь в энергоблоке, как лидера. Он не знал других похоронных традиций, но вспомнил, как в детстве хоронил синичку – маленькую и красивую, как счастье.

Нашел полянку с листочками земляники – летом тут будет полно маленьких, как искры, сладких ягод. Было много следов – птиц и зверей, значит, ей тут будет не одиноко. Стал малой саперной лопаткой копать – быстро и сноровисто, продолжая радоваться, какое хорошее место выбрал. Прямо над ней сбоку будет красивая и запашистая рябина, в голове будет пестрый куст, а в ногах, далеко-далеко будет виднеться дорога. Она веселая и любопытная, сможет подглядывать за проезжающими машинами.

Яма готова, Ива аккуратно положил Еле в мокрую землю, распрямив ей плечи, выровняв ноги и руки. Из отнятого у детей пакета сунул под голову конфету «Елочка», которые ей нравились, разложил у нее на груди и животе золотинки, сунул ей в руку ее ключи, на блестящем колечке с маленьким мягким добрым зверьком-брелоком.

Выглянуло солнышко и лес вокруг засиял золотом и теплой кровью, а Ива заплакал. Слезы текли по щекам ровно, без истерик, как спокойные полноводные реки по равнине. Иву не колбасило, не ломало, он сидел спокойно, словно отекавший на этом солнце айсберг. Лицо горело, жгло глаза. Он снова посмотрел на Еле, потрогал ее за руку, и стал закапывать. Не стал делать холмик, чтоб не демаскировать могилу и не привлекать сюда лишнего внимания. Все-таки – это его секрет, как в детстве. Водил ладошкой по земле, накладывал листья и веточки, убирал за собой следы, крошил лепешку для вороньей тризны и плакал, жалея ее и себя. Губы сложились в странной ломаной кривой, глаза погасли, казалось, уже вышло с ведро слез, но они все не кончались, Ива встал и пошел к машине. Он аккуратно ступал по земле своими берцами, стараясь не ломать – жалея траву, мелкие юные ростки деревьев, не крушил локтями прутья кустов, ласково их отстраняя с дороги ладонями.

ххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххх

Иву, как и его братьев, конечно, всегда мучил вопрос, почему Отец всегда был с ними так суров и холоден, так требователен и даже жесток. Ведь не все его поступки можно было оправдать необходимыми требованиями мужского воспитания. И Ива думал, что задаст этот вопрос именно сейчас, когда по ритуалу старик обязан будет ответить - иначе сын вправе будет сдернуть с генерала маску, опозорив перед ликом Смерти. Но сейчас, пока Ива ехал сюда, пока поднимался на черном лифте с тонированными окнами, пока шел по коридору с темно-зелеными коврами, под которыми скрипели и прогибались доски, его волновала только она – Еле, она лежала в багажнике его машины, а потом на мокрой земле среди желтых и красных листьев. Он смотрел сейчас на черное пятно маски Отца, на страдавшие злые глазницы, скривившийся в муке рот в узкой прорези, а перед глазами была Еле, ее румяные щечки, острые плечи, солнечная радостная улыбка.

- Кто наша мать? – спросил он у Отца, согнувшись ухом к генеральскому рту.

- Откуда мне знать.

- Сейчас маску сниму, сука, говори.

- Не знал я ни матери вашей, ни отца.

- Что?

- Вы мне не сыновья, вы даже не братья. Я взял вас по программе усыновления. Так быстрее давали квартиру, платили пенсионы и карьера шла лучше. Откуда вы взялись, мне было знать не положено. Я думал вы сдохнете на какой-нибудь из войн, а вы, твари, все возвращались и возвращались…

Отец охнул и отвернулся, на мониторе запикала и выровнялась красная линия. Мужчина в ритуальном костюме инженера вошел, поклонился Иве, и стал закупоривать ложе старика в пластиковом блестящем флаконе, похожем на снаряд, готовя его к отправке в реактор энергоблока, питавшего Цитадель.