Бравада

«Терапия»

Из психогенной вышел фуги

и с головой ушёл в невроз.

То джаз услышу в ультразвуке,

то пьесы Шуберта вразброс.

Нанизан словно я на вертел

ключей скрипичных и октав.

Не выдумал, вы мне поверьте!

Не юзаю запретный стафф.

Я нотки траурных процессий

ловлю, как в офис поспешу.

А в дни, когда мозг тонет в стрессе –

скребётся атональный шум.

Капризно ноты, крылья свесив,

льют в уши яростный поток;

в столовой – джинглы старых песен;

в соседской перебранке – рок.

От бездны в шаге и по краю

иду, куда ведут глаза.

А к музыке, я так считаю,

примкнут когда-то голоса…

«Стакан»

Стакан наполовину пуст или он полон?

Об этом, рассуждая, чешут репы, говорят.

Пока в очередях стоите вы за валидолом,

я твёрдо убеждён в одном: в стакане яд.

«В зеркале психоанализа»

– Я ль на свете всех белее, –

вопрошала тётка спьяну,

нанося румяна, рдея,

опрокинув два стакана.

Я ль краси́вее, желанней

сослуживиц на работе?

Я достойна изваяний?

Афродита плоть от плоти!

В клубах модных и на танцах

затмеваю я элиту.

Толстосума и красавца

отхвачу и замуж выйду!..

Зеркало в ответ ей сходу

завернуло так речисто:

– Ну-ка, вспомни, как в субботу

за тобой явился пристав.

Ты в кредитах, дорогуша.

Вас словно говна за баней.

Не фигуристее груши

и не грациозней лани.

На плантациях попкорна

пугало ты! Просто челядь!

Потолок твой – это порно,

«Шлюшки-потаскушки 9».

И долги вернёшь стори́цей,

завтрак из белка глотая,

и прославишься в столице.

Ты задумайся, родная.

«Женский смысл в огранке дольника»

Вечерние курсы латыни,

занятия в гамаках йогой,

виниры её дорогие,

квартира без взноса, залога,

артхаус на плёнке зернистой,

оборки тафтяны́х платьев –

всё так преисполнено смысла,

пока жизнь смыкает в объятьях.

«Мальчишник»

На дачной тенистой веранде

не слышно ни смеха, ни звука.

Хотя с час назад по команде

тут словно вода в акведуках,

столичной перцовкою в глотки

вливалась в приятельской сходке.

Звучал за женитьбу тост бойкий.

Мальчишник был в самом разгаре.

В гранёных рюмашках – настойка,

во рту – по гаванской сигаре.

Эскортницы скоро приедут.

А что ещё нужно квартету?

Товарищи во хмелю басом

честили режим словом бранным:

«Жилья нет рабочему классу!»,

«При Вове пустуют карманы!»

Занявши места полукругом,

друзья шумно множили ругань.

Валера всех попросил жестом

поймать тишину, мол, спокойно.

– Ты в ЗАГС завтра тащишь невесту,

чтоб влезть под каблук подневольно.

Не тычь средний палец, Аркаша.

На цепь будешь бабой посажен.

Но это потом – в перспективе.

Сегодня же – пьянка, шалавы…

Я шкур заказал посмазливей

на каждого! Слышишь, Чернявый?

Скуластый Володя с улыбкой

ответил: – Должно быть, со скидкой.

Приятели хором заржали

и Павел сказал: – Ну-ка, выпьем!

За то, чтоб приятные крали

порадовали беспринципным

минетом, и прочим, и прочим…

Язык, понадеюсь, рабочий.

Аркаша тревожно заёрзал,

перечить Валерке не смея.

Володя – из них самый борзый –

поправил ремни портупеи.

– Когда я истрачу обойму,

заряжен ещё один ствол мой, –

(в игру слов не въехали парни).

Звонка раздалáсь трель в гостиной.

И, пепел роняя сигарный,

Володя походкой утиной,

пошёл диктовать код замочный –

девчонки явились досрочно.

Такси у ворот зашуршало,

трамбуя колёсами гравий.

Клаксон разревелся сигналом

протяжно. И вышли шалавы

на шпильках одна за другою.

Одна. И вторая. Их трое…

Четвёртой же – на удивленье! –

невеста Аркаши привстала.

Дверцею, хлопнув в смущеньи,

догадываясь, что скандалом

не отвертеться. Вот надо ж!

Клиент к алтарю ведёт замуж!

Володя, присвистнув, запнулся,

а Павел вниз сплюнул досадно.

Валера на то молвил с чувством:

– Занятно, ребята, занятно.

Девица, отнюдь, не святая.

Ох, свадьбе не быть, полагаю.

Гнев с негодованьем на роздых

не смог отойти с негативом.

Померк свет дневной. Тучи грозно

нависли брюшиной дождливой.

Разгуливая по планете

кресты антенн гнул буйный ветер.

А дальше в мгновение ока

момент событийный, как в книжке,

бежал со всех ног и жестоко

явил лихорадочной вспышкой

безумье психоза Аркаши.

Валерой он не был осажен.

Напротив. Из кобуры быстро –

едва пьяный глаз поспевает –

жених с видом артиллериста

и мстительного негодяя,

выхватил табельный ствол. Он

с катушек слетел, одним словом.

Макарова пистолет восемь

разнёс точно в цель огнестрелов.

Ударилось головой оземь,

дородное девичье тело.

Ошмётки мозгов, кровь и раны.

Запел ветер тихо осанну.

Невесты взгляд остекленело

ловил суматошные блики.

И не в молоко, а за дело

багровым пятном на тунике,

свернувшись подобно живице.

Пометили пули девицу.

Визжа, побросав свои сумки,

бежали бабцы врассыпную.

А троица, как недоумки,

в минуту застыв роковую,

смотрела всё в том же составе,

на бойню, где нет толком правил.

На то есть, конечно, причины.

Кому-то послужит уроком.

К виску женишок дуло чинно

навёл и нажал на курок он.

Судьба свела жизни к закату.

Поди, разбери этот фатум...

«Пена дней»

В холодной пене дней
читал и сочинял стихи,
и мысли гнал взашей,
с девиц срывая парики,

о том, что он привык
с ума сходить и пить вино.
Он – продавец, старик
с французским прозвищем Рено.

В торговой лавке спал,
работал, ел, курил табак.
Так манекенов зал
напоминал пустой кабак.

Ненастоящих дев
кривой пластмассовый изгиб.
Рено на стул свой сев
клиенту мог напомнить гриб.

Но не услышать хруст
и звуков гостевых «дзынь-дзынь».
Зал манекенов пуст.
Преставился Рено. Аминь.

«Буковски»

Как старикан
Буковски живу и пью в тревоге.
Плесни в стакан,
и я спою, шатаясь, в караоке.

Как затяну
в пику морали всякой песни.
Иду ко дну.
И этот памфлет словно вестник.

А, ну смотри!
Любовь моя из червоточин,
находит и
теряет место у обочин.

Меня поддень –
я удержу свободно марку.
Прикончу день
и выходной опять насмарку.

«Свастика»

Свастоны свастик
тут повсеместно.
Он рвётся к власти
леченья вместо.

Рукою правой
от сердца к солнцу.
Не стой, а падай
коленом к монстру.

Народом правит,
слюной плюётся.
И снова правой
от сердца к солнцу.

Его величье
неоспоримо.
В подобном кличе
блоху режима,

что высоко так
и дерзко метит,
прибьют наскоком
Советов дети.

«Шкуродёр»

Мы отоварим дружно шкуродёра.

Не в силах Библия, Коран и Тора

спасти и уберечь марионетку.

Мы отомстим убийце миллионов.

Хоть будет сам нас кулаком Милонов

душить и собирать в салфетку.