Бравада падшего человека

Сижу я, значит, поздним вечером опять на кухне этой... липкой. А тишина там такая, знаете, не спокойная, а тяжёлая, как похмелье с утра, когда даже свет из окна будто по голове бьёт, эх… да что там свет — жизнь сама как лампочка, вечно мигающая: то есть, то нет, то снова есть, но лучше бы и не было.

Я, в общем, человек-то непростой. Не-не, не надо мне тут этого… морали всякой. Я своё дело знаю. Мне, между прочим, не в подвале сидеть надо и не на какого-то там «работягу» горбатиться, как эти… мелкие сошки, прости господи. Я, может, вообще создан совершенно для другого. Ну, для руководства, понимаете? Для дела крупного. А не вот это вот всё — бумажки таскать, да под хрена какого-то кланяться и жопу ему лизать. Да с какого такого фига, а?

Светка, жена моя… тьфу. Вечно она со своими разговорами. «Надо, — говорит, — постепенно, надо карьеру строить, шаг за шагом, неспеша…» Ой, да слушаю я её, слушаю, и думаю: ну что она понимает вообще, а? Женщина же, ну честное слово. Жизнь — это не лестница какая-то там, где ты по ступенькам тихонько шляешься, чтобы не долбануться. Жизнь — это или ты наверху, или ты никто. Всё. Без этих всех ваших промежуточных этажей.

Я ей так и говорил, между прочим. Спокойно старался, палку не перегибал даже. А она сразу же в слёзы, давай голос дрожать, мол «ты опять в казино, опять всё проиграл». Ну проиграл и что? Не повезло сегодня — повезёт завтра. Это ж система такая, понимаете? Надо чувствовать момент. А она всё про какую-то там стабильность, про зарплату… тьфу, скука смертная.

Да и вообще, если честно, то мне все должны. Вы не подумайте, эта убеждённость не с потолка взялось, нет. Я же вижу, как другие живут. Кто-то сразу — бац — и начальник. Бац — и все плюшки кто-то получает. И уважение. А я чем хуже-то? У меня и голова есть, работающая причём нехерово так, у меня и хватка железная есть — никому спуску не дам. Просто мир слишком глуп и пока ещё не понял, с кем имеет дело. А когда спохватится, тогда уже поздняк будет. Срать на них всех хотел! Сам всего добьюсь! Никто мне не нужен, чё, я совсем тупой что ли? Как раз таки наоборот. Вот и всё.

А эти «работы»… я пробовал, слово пацана даю. Ну как пробовал — походил туда-сюда. Там начальник-дебил какой-то орёт, лицо краснючее, будто срать хочет, и всё ему не так. И я стою, смотрю на него и думаю: ты кто вообще такой, чтобы мне указывать? Ты сам-то без своей конторы кто был бы? Полный ноль. Грязное ничтожное животное. А орёт, будто царь.

Я, может, просто не создан для этого унижения ежедневного. Вставать по будильнику, приходить к определённому времени, идти куда-то, слушать, как тебе объясняют, что ты «ещё не дорос». До чего не дорос? До их серости? Спасибо, на выкинштейн, не надо.

А Светка всё тянет: «Ты должен стараться ради семьи». Ради семьи… ха. А я, значит, не семья? Я не человек? Я, между прочим, ещё пожить ради себя хочу. Или это не считается, если я сегодня в минусе в казино? Ну извините, жизнь такая.

Иногда, правда, бывает… сидишь вот так ночью, под стрекотание сверчков, и в голове как будто что-то начинает копошиться. Маленький такой голос, неприятный, зараза… гнусавит:

«А может, Светка-то права?»

Нет. И я сразу начинаю глушить эту глупую мысль. Ещё не хватало мне слабости какой-то. Я же не слабый. Я сильнее всех на свете. Я просто… не в своей среде пока что. Вот встретится нужный человек, увидит во мне потенциал — и всё. Пойдёт дело в гору. И Светка тогда перестанет свои занудные лекции читать, и эти её слёзы… тьфу, надоели ужё.

Сигарета в моих руках за всеми этими воспоминаниями уже почти дотлела до фильтра, пальцы жжёт, а я всё не тушу — лень тушить, лень вставать, чтобы выкинуть окурок в мусорку, да и как-то по делу оно сейчас. Мысли сами по себе идут, как по кругу, и от этого даже голова даже не болит — она уже привыкла, бедная.

Ну, сижу я, значит, дальше.

И вот вспоминается мне Серёга… да, Серёга. Сидели мы с ним в местном кабаке, там телек небольшой был, орал во всю, но никто не него особо внимания не обращал, занятые выпивкой. Серёга тогда тоже не особо трезвый был, как и я, чего уж там, пропустили пару стаканчиков дешёвого виски. Можем себе позволить после тяжёлой недели. И вот он вдруг давай жаловаться, как тёлка, с этой своей ухмылкой кривой со сгнившими зубами: мол, жена ему не даёт с сыном видеться. Представляете?

«Говорит, — мол, нечего тебе, алкашу, ребёнка пугать. Какой ты ему пример?» Ну и всё в таком духе. Не буду все секреты выдавать. А Серёга сидит, глазами в стол, и молчит. Только пальцами стакан крутит, будто там ответ спрятан.

И я тогда, помню, хмыкнул. Ох уж эти бабы… да. У каждой своя правда, и всегда такая, что мужик как будто по умолчанию виноват. Не пил бы — был бы скучный. Пьёт — значит, пропащий. Ну и где тут выход, а?

А Маринка-то… эх. Маринка вообще отдельная история. Вот как помню, бойкая была ещё со школы, язык остёр, как бритва, шаг — как у деловой командирши. Я ещё тогда думал: ну Серёга, ну куда ты лезешь, она же тебя сожрёт вместе с кишками и не подавится, скотина. Я ему тогда прямо говорил: мол, не нужна тебе Маринка, тебе бы кого поспокойнее, покладистее. Чтобы дома всегда была, чтобы не скандалила на пустом месте, чтобы… ну вы поняли.

А он — нет. Любовь у него, видите ли. Глаза горят, как у чёртового девственника. Слушать никого не хочет. «Ты не понимаешь», говорит. Ну да, я не понимаю. Я-то, конечно, не понимаю… зато теперь он понимает, да?

Теперь вот сидит и жалуется в кабаке, что сына видеть не дают. А чего ты хотел-то, Серёга? Семья — это не только «люблю-не могу», это ещё и мозги, наверное, какие-то должны быть. Хотя, кто я такой, чтобы учить… сам-то не лучше.

Мысль у меня тогда мелькнула, что а может, оно и хорошо, что у меня со Светкой детей нет? Потому что если честно… ну не знаю. Смотрю я на всё это, на эти разборки, на эти нервотрёпки, на суды, на «не подпущу к ребёнку»… и как-то внутри холодно становится. Светка, конечно, тоже не ангел. Но дети… это же уже совсем другая история. Там уже узлы такие завязываются, что потом и не разрубишь. Да и дети — это сущие дьяволы, от которых проблем немерено. Ещё и дорогие, собаки! Чтобы воспитать спиногрыза, нужно столько бабла потратить, что просто пипец! Целое, емаё, состояние! Дешевле шавку какую-нибудь будет мелкую завести, которая жрать мало будет и особо ничего не требовать.

А вообще, нафиг ко мне такие мысли закрадываются, я их не звал! Потому что не время мне о таких вещах думать. Мне бы сначала разобраться с этим всем… с работой, с деньгами, с тем, что завтра будет. А там уже видно будет. Хотя, честно говоря, «видно будет» у меня уже лет десять как идёт, и всё никак не проясняется.

Обычно, когда я сижу, значит, на кухне, курю, если повезёт, то и пойло какое-нибудь хлебну; никого не трогаю, пепел стряхиваю в это блюдце, которое уже сто лет как не блюдце, а помойка какая-то настольная… ну, и что там значит? А! Точняк! Обычно на кухню маман моя заходит. Вот как по расписанию, ей богу. Чё только старухе не спится? Я только устроюсь нормально, и вот — шаги. И дверь откроется, и она уже там. Стоит. Смотрит. И в этот момент, знаете, воздух как будто сжимается, теснее становится, будто кто-то форточку снаружи заколотил и сказал: «всё, дышите теперь как хотите».

Мать моя… ну как сказать-то. Карга — слово, конечно, грубое, я понимаю, но иногда другого, более мягкого, и не подберёшь, как ни старайся. Потому что в ней это… постоянство какое-то железное. Она не приходит просто так — она приходит всегда с очередной претензией. И эта претензия у неё одна и та же, годами, как заведённая пластинка. И дальше всё идёт по накатанной, точно речь репетировала.

«Жена твоя, бедная, работает, как за четверых, горбатится, а ты… а ты у неё на шее сидишь».

И вот это «на шее» — она прям смакует, выговаривает с таким нажимом, будто гвоздь в меня ржавый вбивает, медленно, с расстановкой, чтобы я, значит, прочувствовал.

О да, конечно. Светка у нас святая мученица, почти икона. «Работает», ага. Горбатится. От чего это интересно устаёт-то? Видал я эту её «работу». Так же тяжело заниматься сексом с извращёнными старичками, у которых бабла мерено не мерено. А то им сунуть некому, потребности в полной мере не удовлетворишь. Вот и ищут молодых дурочек, как Светка, которые ради хрустящих купюр на всё пойдут. Чёртова потаскуха. Спит не дома, а чёрт знает где. Просыпается не от будильника, а от чужого дыхания и рук рядом. Делает вид, что всё нормально, что это просто ещё один день, ещё один «клиент», ещё одна ночь, которую она потом будет смывать с себя под кипятком.

Конечно, устала.

А потом приходит под утро, швыряет сумку в угол, обувь ногой скидывает, и всё — королева вернулась с «тяжёлой смены». Чуть ли не пулей в ванную забегает и ещё долго стоит под водой, трёт себя до красноты, будто можно смыть не только грязь, но и сам факт того, где она была.

И мать, конечно, кивает, поддакивает, будто не понимает, о чём речь. Или делает вид, что не понимает. Ей удобнее так — придумать себе героическую невестку, чем признать, что всё это дерьмо давно уже по колено, и пахнет так, что не отмоешься.

А я, значит, на шее сижу.

Ну да, охереть, как удобненько придумали. Всегда же нужен кто-то, на кого можно ткнуть пальцем, когда в доме воняет не только из-за мусорного ведра. Гораздо проще назвать меня паразитом, чем признать, что каждый по-своему тонет. Просто у кого-то это называется «работа», а у кого-то — «позор».

И дальше — как всегда: я весь в отца, «такой же был», ничего, мол, из меня не выйдет, жизнь я свою просажу и чужую заодно.

Батю своего я, если честно, почти не помню. Пять лет мне было, когда они с мамкой разошлись. А пять лет — это что? Это не память, это какие-то обрывки: прокуренный голос в коридоре, чемодан, который кажется огромным, хлопок двери — резкий, как выстрел, и потом тишина.

И вот она теперь этим «весь в отца» размахивает, как флагом каким-то победным. А какой он был — я и не знаю толком. Может, такой же, как я сейчас. Может, хуже. Может, наоборот, нормальный мужик был, да просто не выдержал характера моей дорогой маман. Откуда мне знать, если мне об этом никто никогда не говорил, кроме как в форме обвинения?

И ведь самое, знаете ли, занятное — мать ведь искренне считает себя правой. Всегда. И про Светку у неё тоже готовый вердикт: «Жена у тебя золотая, а ты её не ценишь». То есть выходит, я одновременно и паразит, как упоминал ранее, и недостоин того, что имею. Я со всех сторон виноват, как ни повернись. Зашибись просто.

Вот честное пацанское, хотелось, чтобы маман уже наконец-то закрыла свой хлебальник. Заткнула и больше не раскрывала. Сил нет уже её выслушивать. Не переслушаешь эту женщину, честное слово. Задолбала! Хорошо, хоть сейчас никто не станет меня тут жизни учить, слава всем существующим богам!

Знаете, я тут вспомнил, а ведь был у меня, если по-честному-то, шанс нормально зажить… был же, ё-моё. Прям в руки давали, бери — не хочу, живи — не тужи. Колян, старый кент, на четыре года старше меня, ну ещё из тех времён ещё, когда мы носились, как отбитые, по дворам, крали соседские яблоки и малину через забор, по гаражам шлялись этим вонючим, распивая стыбзенный у дяди Миши самогон. Тогда мы чувствовали себя важными шишками, которых даже пальцем не тронут. Во времена были! Да...

И вот Колян уже тогда, знаете, другой стал… не сразу, нет, а как-то незаметно. Смотришь — вроде тот же Колян, тот же свой пацан, друг на века, а внутри… щёлкнуло у него что-то. Взгляд тяжёлый, спокойный такой, не дерганый уже, как у нас, тогдашних мальчишек. И он мне тогда, помню, предложил без всяких этих, без лирики, сразу к делу:

«Пошли со мной, Кирюха, — говорит, — хорош фигнёй маяться. У меня шестёрки свои для грязной работы есть, банда моя район держит в страхе. Вместе мы ещё горы свернем, на колени поставим этот Мухосранск!»

И так смотрит, понимаете, будто я уже согласился. Будто я уже в деле, уже с ними, уже свой, уже не этот… ну вы поняли, не этот никто.

А я… да что я. Я же, блин, умный. Я же выше этого всего, ага. Я же, мать его, начальником успешной компании себя видел, понимаете? Не каким-то там… а прям чтобы кабинет свой был, чтобы ко мне прямо в рот заглядывали, боялись даже слово поперёк сказать, чтобы я решал, что да как будет. И стою, смеюсь ещё, как полный идиот:

«Да не, Колян, не моё это. Я, — говорю, — своим ходом пойду. У меня путь свой.»

Путь, блин… слышите, как звучит-то? Самому сейчас противно.

Сейчас сижу, вспоминаю — и ржать, как коню, хочется, но ржать не выходит. Потому что какой у меня путь-то вышел, а? Кухня эта долбаная, кабак, где уже бармен морду мою наизусть знает, казино это вонючее, где я деньги спускаю, которых и так нет, а раньше ещё и Светка была со своими этими мужиками, мать с этой своей шарманкой вечной… вот и весь путь. Прямая, как рельса, только не вверх, а вниз, и без остановок, блин.

А Колян-то… он ведь и не трепался. Он уже тогда всё просёк. У него люди свои были, движ шёл, деньги крутились, и главное — уважуха. Его боялись, говорили: «С Коляном не связывайся», «у Коляновских свои правила», «там ребята серьёзные». Колян с возрастом начал говорить меньше, но если что-то сказал — значит, так и будет. Без этих наших излюбленных «завтра», «может», «потом посмотрим». Он был мужиком, который никогда завтраками не кормил. Человек слова, чё сказать. За это Коляна многие уважали.

И вот я сейчас дотлевшую сигарету эту уже жую почти, и думаю, да… думаю, конечно, куда ж без этого. Если бы тогда не выпендрился, не стал из себя строить непонятно кого… был бы сейчас рядом с Коляном. Не таскался бы по этим работам, где на тебя смотрят, как на мусор, не слушал бы этих умников, которые учат жить. Был бы при деле. При силе. При деньгах. При уважении, мать его.

А я что? Я выбрал «честно жить». Красиво звучит, да? Звучит, прям как в кино каком-нибудь, в какой-нибудь сопливой мелодрамке. Только вот честность, зараза, не кормит. Не глушит башку, когда она начинает гудеть по ночам. Не делает тебя кем-то. Она просто… оставляет тебя таким, какой ты есть. А я, видимо, не очень-то и получился.

Будто вместе с отказом от предложения я сам себя отрезал от той жизни, где у меня хоть что-то могло сложиться. Как будто стоял на развилке, и выбрал не ту дорогу, а потом ещё и табличку сломал, чтобы назад не вернуться.

И самое поганое — я почти уверен, Колян тогда не удивился. Он, походу, уже тогда понял, что я не потяну. Что я вот этот… который много думает, да мало делает. Слабый выбор сделал? Или, может, наоборот, единственный нормальный? Да хрен его знает теперь.

Светка бы, конечно, сейчас своё выдала. Мол, бред это всё, не в Коляне дело, не в шансах этих. Во мне, типа, проблема. И, может… может, она и права, чёрт бы её побрал. Тьфу ты... с бабой соглашаюсь, дожили...

Только легче от этого вообще ни разу.

Если говорить про азартные игры, то у меня с ними всё, если честно, вышло не сразу — оно ведь никогда не сразу, оно всегда подкрадывается, как болезнь какая, сначала будто безобидная, даже приятная. Сидишь, смотришь на эти столы, где проводятся эти самые игры, на огни эти тусклые в помещении, на людей, которые вроде как живут ярче, чем ты, и думаешь: а чем я хуже-то, а? Почему у них получается выигрывать лёгкие деньги, а я должен в этой хрущёвской квартире тухнуть, слушать вечные нотации, считать копейки и делать вид, что это и есть жизнь? И заходишь раз, другой, третий — вроде как просто посмотреть, потом попробовать, потом «отыграться»… и уже не замечаешь, как это всё тебя засасывает в пучину азарта.

Сначала, конечно, не шло от слова совсем. Проигрывал. Ну как проигрывал — стабильно, без всяких там шансов на успех. Уходил злой, сжатый весь, с этим комком в горле, который ни водкой не запьёшь, ни сигаретой не выкуришь. Клялся, что всё, хватит, надо завязывать, не для меня это… а на следующий вечер уже опять там оказывался. Потому что внутри зудело: не может же так быть всегда. Должен же я поймать куш. Я же чувствую это, я же не тупой.

И вот — поймал. Сначала чуть-чуть бабла срубил. Потом ещё. А потом как будто крышу снесло — пошло, повалило. Деньги начали водиться. Настоящие. Не те, что Светка тащит со своей грязной работы, считая каждую копейку, а мои. Лёгкие. Честно выигранные. И ты их держишь в руках — и чувствуешь себя человеком, не ничтожеством. Не этим вот… объектом упрёков, а кем-то, кто что-то действительно может.

Я тогда прям как заново родился, расцвёл. Захотел — пошёл выпил, захотел — ещё. Курево — пожалуйста. Сидишь в кабаке, стол заставлен, деньги лежат, и ты уже не тот, на кого смотрят с жалостью или раздражением и пренебрежительством. Нет. Ты — тот, к кому подсаживаются, с кем разговаривают, как с себе равным. И друзей я уже мог угощать — те ещё больше меня зауважали.

Светка сначала пыталась что-то там высказать… ну, как всегда. Мол, «это временный заработок», «это не дело», «ты себя погубиш». Да быстро замолчала, потому что когда у мужика деньги — у него и голос другой, и взгляд. И уже не она решает, что правильно, а я. И это, знаете ли, приятно. Очень приятно.

Я тогда реально поверил, что всё — вот оно. Моё. Не работа, не эти унижения, а вот это — риск, игры, деньги. Тут хотя бы всё честно: повезло — взял, не повезло — сам виноват.

А потом появился он. Не сразу, нет. Сначала просто смотрел за мной. Сидел где-то рядом, наблюдал, как я играю, как выигрываю. Кивал иногда. Потом разговорились. Спокойный такой, уверенный, не суетливый и не шумный. Нормальный мужик оказался. Сразу видно — не последний человек. У него всё уже есть, ему доказывать ничего не надо.

И он мне говорит:

«Ты хорошо идёшь. Но это всё как-то мелко. Совсем детские игры. Хочешь по-настоящему — давай в бильярд сыграем. По-крупному».

И я… я даже не сомневался. Потому что уже был в этом состоянии, когда тебе кажется, что ты поймал волну, что ты выше остальных. Что тебе можно больше.

Сели.

Сначала всё шло нормально. Потом… не очень. Потом плохо. А потом совсем всё поплыло. И вот тут начинается самое мерзкое — ты уже не играешь, ты догоняешь. Ты не думаешь, ты цепляешься. Потому что проиграть — это не просто деньги потерять, это как будто снова вернуться туда, где ты был. На самое дно. А туда не хочется.

Этот павлин играл спокойно, совсем без нервозности. Улыбался даже иногда. И в этой его улыбке было что-то такое… что выводило меня из себя. Эта улыбка была издевательской, будто тот был выше меня на голову.

Когда всё закончилось, я даже не сразу понял, что правда проиграл и сколько должен. А когда понял — внутри как будто что-то провалилось. Сумма… такая, что не отработать. Ни завтра, ни через год, ни вообще.

А мужик на меня смотрит, молчит. Ждёт.

И вот тут… вот тут самое интересное, потому что он ещё ничего даже не сказал, только загадочно, словно в предвкушении чего-то, улыбался.

А я уже понял. И сам предложил. Даже не то чтобы подумал долго. Так, мелькнула мысля — и всё. Светка. Ну а что Светка? Она ж сама говорила — «семья», «надо помогать в решении проблем друг другу», «ответственность за свои поступки». Ну вот, пожалуйста. И ответственность и взаимопомощь в решении проблемы.

Я ему и говорю:

«Слушай… есть вариант».

Мужик даже не удивился. Только уголок губ дёрнулся вверх.

Дальше всё быстро пошло и сделка, спустя небольшой промежуток времени, была совершена.

Когда Светку забирали… она смотрела на меня, да. Глаза эти, как у забитого оленя, раздражающие меня до тошнотые слёзы, искусанные губы дрожат. Что-то она ещё говорила, кажется. Я уже не слушал, ведь если начать слушать — можно, знаете ли, засомневаться. А мне это было не нужно.

Я стоял, курил, смотрел мимо неё, смотрел, как её увозят на дорогущей тачке, и думал только об одном: всё. Долг закрыт. У Светки своя жизнь теперь; у меня — своя. Каждый при своём остаётся.

И, если честно… легче стало. Реально. Как будто с плеч что-то тяжёлое сняли. Не надо больше терпеть эти взгляды, эти разговоры, эти ожидания, что я стану кем-то другим.

Мать, когда узнала… ну, конечно, устроила крупный скандал. Крики, слёзы, сыпающиеся со всех сторон проклятия. Всё, как она любит. Опять это её «ты не человек», «ты чудовище», «весь в отца»… Да сколько можно уже, а?

И вот она орёт, орёт. А речь становится всё более несвязной, сбивчевой, практически неразличимой, вот честно, как будто она в стельку бухая ко мне припёрлась... и тут её внезапно перекосило. За сердце схватилась, ртом как будто воздух пыталась схватить и упала камнем на пол.

Инсульт её тяпнул.

Скорая, суета, взбалмошные соседи, носилки… и всё. По дороге, говорят, и скончалась, даже до больницы не успели довести.

Ну и что с того? По заслугам, если так подумать. Всю жизнь меня грызла, всю жизнь доказывала, что я никто. Ну вот и договорилась. Бог её покарал за такое отношение ко мне. И правильно сделал.

Аргх... подождите, какой-то полудурок на ночь глядя в дверь звонит! Вот же людям не спится! Пойду посмотрю, кого там черт принёс ко мне ко второму часу.

...

Опа! Да тут такой подгон, вы просто охереете! Там у двери моей валялся толстеный конверт с баблом! Представляете?! Бабла столько, что я несколько лет могу вообще не заботиться о поиске работы! Вот же жизнь у меня начинается! Вот это вот я понимаю, такое по мне! Так ещё и коньяк в придачу стоял. И ни какая-то там дешёвая бурда, на минуточку! И знаете от кого сие дары? Так от павлина того, которому я Светку отдал. Во мужик! Во ништяк! Ему так эта дешёвая подстилка в лице моей бывшей жёнушки понравилась, что решил меня отблагодарить. Даже пронюхал мой адрес! Ай да проворный!

Ну и налил себе коньяка, проходя на балкон. Медленно, смакуя, выпил рюмочку и почувствовал, как он внутри растекается приятным тёплом. Вот что значит качественная выпивка! Одно удовольствие!

И, облокотившись на перила, думаю…

А ведь проще так. Без баб. Без этих их слёз, упрёков, тупых ожиданий. Тихо. Спокойно. Живи как хочешь. И наконец-то я заживу нормально, дела в гору пойдут. Может, и не надо мне было вообще жениться, если от женитьбы проблем не оберёшься? Во дурак я молодой был, емааа! Сам с себя в шоке!