Бравый солдат Миша

Миша был дурачком.

Нет, так будет грубо...

Миша с детства был официально признан ограниченно пригодным к сложной жизни. С отставанием в развитии, только умственном.

Это не было чьей-то личной обидой — это было оформлено надлежащим образом, с печатями, подписями и аккуратно подшито в папку. Папка была толстая и внушала уважение. В ней хранились справки, заключения, акты и ещё одна папка поменьше, которая тоже была подшита и внушала уважение уже самостоятельно.

Сам Миша тоже внушал уважение. Рост — метр девяносто восемь, плечи — как железнодорожный шкаф с реле и кучей меди, кулаки — как два аргумента, после которых спорить уже не хочется. Лицо у него было серьёзное, глаза вращались с некоторым опозданием относительно головы, но зато с полной искренностью. На вопросы он отвечал обстоятельно, громко и с такой степенью доверия к собеседнику, что собеседнику становилось неловко.

В целом Миша производил впечатление человека, с которым лучше согласиться заранее и топать далее по своим делам.

А толстая папка лежала у Миши дома, в верхнем ящике комода.

Именно поэтому, когда четверо сотрудников военкомата обнаружили его спокойно идущим улице в самый разгар военного положения — прямоугольного, лобастого, с вращающимися глазищами и отсутствием какой-либо видимой причины находиться на этом конкретном участке тротуара, — они действовали строго по инструкции.

А инструкция, как известно, придаёт смелости даже тогда, когда природа говорит об обратном.

— Стоп! — сказал старший, которого звали Сергей Иванович. Сказал он это тихо и сипло, потому что голосовые связки вступили в пререкания с инструкцией и пока не определились.

Он оглянулся на своих: Палыч стоял крепко, но сбледнул с лица, Коля поправил вязанный броник и почему-то перекрестился, а Женя, самый молодой, уже открыл рот, чтобы произнести что-то уставное, но рот не издал ни звука.

Миша стоял посреди тротуара, рассматривал облака и, судя по всему, решал задачу: облако похоже на медведя или на начальника ЖЭКа. Медведь — это хорошо. Начальник ЖЭКа — спорно.

— Действуем по плану, — сказал Сергей Иванович голосом, который сам себя не узнал. — Четверо на одного с четырёх сторон. По инструкции.

— По инструкции там было про вооружённое сопротивление, — заметил Палыч, который инструкцию знал наизусть, потому что читал её каждый вечер перед сном. — А тут… как его… шкаф.

— Сказано — окружить, а шкаф завалим на бок и перекантуем! — рявкнул Сергей Иванович, чтобы заглушить голос разума. — Окружили!

Они окружили. Получилось не очень кругло, потому что Миша занимал много пространства, а сотрудники старались держаться на расстоянии вытянутой руки — точнее, на расстоянии вытянутого Мишиного кулака, что было совсем другим расстоянием.

— Приготовились к приёмке! — скомандовал Сергей Иванович, хотя предстоящая борьба казалась ему всё более абстрактной концепцией.

И тут Миша опустил взгляд с облаков на улицу. Он увидел четверых мужчин в форме, которые стояли вокруг него, напряжённые, готовые к чему-то, и улыбнулся.

Улыбка у Миши была такой, что таяли даже самые убеждённые пессимисты.

— Здравствуйте, ребята! — сказал Миша голосом, от которого у Коли задрожали колени, а у Жени внезапно возникло непреодолимое желание рассказать про свои детские травмы.

Сергей Иванович открыл рот, чтобы произнести положенное: «Гражданин, пройдёмте для проверки документов», но Миша его опередил.

— А вы кого ищете? — спросил он с искренним участием. — Я здесь всех знаю. Я Миша. А вас как зовут?

Сергей Иванович почему-то представился.

— Сергей Иванович, — сказал он, а потом добавил: — Старший группы.

— Очень приятно, Сергей Иванович! — Миша протянул руку.

Рука была размером с совковую лопату.

Сергей Иванович пожал её автоматически и с удивлением обнаружил, что его собственные пальцы остались целы.

— Это Палыч, — сказал Сергей Иванович, потому что Миша уже повернулся к Палычу в ожидании. — Это Коля. Это Женя.

— Очень приятно! Очень приятно! Очень приятно! — Миша пожал каждому руку, каждому улыбнулся и каждому заглянул в глаза так глубоко, что Коля на мгновение забыл, как его зовут и зачем он здесь вообще находится.

— Мы, собственно, — начал Сергей Иванович, пытаясь вспомнить, с какой фразы по инструкции начинается изъятие гражданина из мест массового пребывания, — осуществляем мероприятия…

— В армию? — перебил Миша.

Сергей Иванович подавился воздухом.

— Что?

— Вы в армию меня зовёте? Я видел в телевизоре, как вы всех туда зовёте на улице, а они не хотят. — Миша сиял. — Я всегда хотел в армию! Там же стреляют, да? И форма красивая. Я из воздушки стрелял, умею в кружочек целиться. Мама говорит, что у меня меткий глаз. А вас в телевизоре она называет фашистами. А у вас есть автомат?

— Есть, — сказал Женя, который был самым молодым и честным.

— Ура! — сказал Миша.

И обнял Женю.

Объятия у Миши были не просто объятиями. Это было событие. Он обнимал так, будто собирался защищать этого человека от всего мира, включая самого Мишу. Женя почувствовал себя маленьким, беззащитным и почему-то очень правильно поступившим в этой жизни.

Потом Миша обнял Колю. Коля вспомнил, что забыл дома покурить, и решил, что это не главное.

Потом — Палыча. Палыч, человек опытный и циничный, вдруг понял, что давно не чувствовал себя таким спокойным.

— Ну и меня, если на то пошло, — сказал Сергей Иванович, потому что ждал своей очереди слишком долго.

Миша обнял Сергея Ивановича, приподнял его над землёй сантиметров на десять и сказал прямо в одно ухо:

— Вы хорошие ребята. Я с вами пойду.

— Куда? — пискнул Сергей Иванович, у которого одно ухо теперь не работало.

— В армию! — громогласно объявил Миша.

И тут же заорал на всю улицу:

— Я ИДУ В АРМИЮ! РЕБЯТА, Я ИДУ В АРМИЮ!

Это был крик такой силы и искренности, что в близлежащих домах начали закрывать окна, а прохожие ускорили шаг.

Несколько человек, подозрительно глянув на форму сотрудников, нырнули в подворотни и были спасены. Уклонисты и дезертиры района проверили засовы на дверях и ушли вглубь своих квартир.

— Тише, Миша, тише! — зашипел Сергей Иванович, оглядываясь.

План отлова трещал по швам. По плану они должны были тихо, незаметно, соблюдая меры конспирации… А тут Миша стоял посреди улицы, сиял как начищенный самовар и оповещал окрестности о своём призыве.

— Пойдёмте к машине, — сказал Сергей Иванович, беря Мишу под руку. — Там всё расскажем.

— Конечно, Сергей Иванович! — Миша шагнул в сторону бусика, подхватил по дороге Женю, который от неожиданности споткнулся, поставил его на ноги, отряхнул и сказал: — Осторожнее, Женя, здесь яма. Я её каждый день вижу.

Женя посмотрел на асфальт.

Асфальт был ровный, без единой трещины.

— Спасибо, Миша, — сказал Женя.

— Всегда пожалуйста!

В бусик Миша сел добровольно и с достоинством человека, который занимает место в купе поезда дальнего следования. Бусик перекосило. Миша осмотрелся, одобрительно кивнул, потом заметил решётки на окнах и спросил:

— А это чтобы гранаты не залетали? Умно!

Сергей Иванович, который уже устроился на переднем сиденье и пытался сообразить, что сейчас происходит с планом, услышал это и задумался.

— Да, — сказал он медленно. — Чтобы гранаты. И комары.

— Надо же! — Миша был впечатлён. — А я думал, в армии только автоматы. А тут гранаты бывают. А я кидать умею? Я картошку кидал. Далеко.

— Картошку?

— Ну да, в ведро. Мама говорит, у меня глаз-алмаз. Только смотрит не туда.

Коля, сидевший напротив Миши, тихо спросил у Палыча:

— Слушай, а у нас есть гранаты?

— У нас есть план, — мрачно ответил Палыч. — По плану гранат не положено.

— А надо бы, — задумчиво сказал Коля.

По дороге в военкомат Миша не умолкал ни на минуту. Он рассказывал про маму-учительницу, про папу-прокурора, про свою коллекцию камешков, про то, как он помогал бабушке переставлять шкаф и случайно оторвал дверцу, но потом прикрутил обратно, только ручка теперь с другой стороны, но это даже удобнее.

— Я вообще всё умею делать, — сообщил Миша. — Только медленно. Мама говорит, что я обстоятельный.

— Обстоятельный — это хорошо, — сказал Женя, который почему-то уже полностью принял Мишу и теперь сидел рядом с ним, как маленькая собачка рядом с сенбернаром.

— А вы мне автомат дадите? — снова спросил Миша. — Или пистолет? Пистолет, наверное, удобнее, он маленький. Хотя автомат громче стреляет. Я в кино видел.

— Посмотрим, — уклончиво ответил Сергей Иванович с переднего сиденья.

— А форма какая? Зелёная или синяя? Мне бы чёрную. Я в чёрном серьёзный. Вы же фашисты, как мама говорила, теперь и я буду. Буду как фашист, и меня все будут бояться.

В машине повисла пауза.

— Фашисты, Миша, — это нехорошо, — осторожно сказал Женя.

— А они же чёрное носили? Я видел в кино. Чёрное, красивое. И железные кресты. Я тоже хочу железный крест.

— У нас другие кресты, — сказал Палыч. — Мы за другой цвет.

— А какой?

— За зелёный.

— Зелёный тоже красивый, — легко согласился Миша. — Как трава. Я траву люблю. На ней можно лежать.

— Можно, — согласился Палыч и почему-то вздохнул.

В военкомате Мишу встретили с некоторым удивлением. Во-первых, он был заметно крупнее среднестатистического посетителя. Во-вторых, он шёл в сопровождении четверых сотрудников ТЦК, которые по инструкции должны были сдать его и исчезнуть до отправки в часть, но вместо этого топтались в коридоре, не решаясь уйти. Миша обнимал их всех за плечи. Одновременно.

— Спокойно приняли? — спросил дежурный, краем глаза оценивая габариты Миши.

— Он сам пришёл, — честно сказал Сергей Иванович.

— Как сам?

— Добровольно.

Дежурный посмотрел на Сергея Ивановича с подозрением. Сергей Иванович смотрел прямо и на всякий случай дыхнул, но в глазах у него было что-то, что дежурный мог бы назвать «братской любовью к объекту задержания», а это по инструкции не приветствовалось.

— Медкомиссию ему по полной, — сказал дежурный, решив не вникать. — Потом к нам.

Мишу повели по кабинетам. Он проходил медкомиссию с показательной добросовестностью человека, который наконец-то дождался самого главного события в своей жизни.

В кабинете окулиста он прочитал все буквы, включая те, которых не было на таблице, и добавил, что у него «глаз-алмаз».

— Восьмую строчку прочитайте, — сказал окулист, который уже хотел поставить штамп.

— Ш, М, Н, К, — начал Миша. — А вон там, кажется, буква, которой не хватает. Третья сверху, вторая справа. Там была буква, а теперь нет. Вы её сняли?

Окулист посмотрел на таблицу. Третья сверху, вторая справа — там и правда было пустое место, потому что буква отклеилась ещё в прошлом месяце.

— Годен, — сказал окулист и поставил штамп.

В кабинете лора Миша спел песню «Катюша», потому что лор попросил сказать «А» и что-нибудь спеть, а Миша решил совместить. Пел он громко, с выражением, и в коридоре образовалась небольшая очередь из сотрудников военкомата, которые пришли послушать.

— Годен, — сказал лор, вытирая слезу. — И голос хороший.

— Спасибо вам большое! — Миша обнял лора. Лор был человеком хрупким, и объятие оказалось для него событием, о котором он нервно рассказывал потом в семейном кругу три недели.

Невропатолог смотрел на Мишу долго. Очень долго. Миша сидел напротив, улыбался и смотрел на невропатолога с такой искренней симпатией, что невропатолог начал подозревать себя.

— На какие буквы начинаются слова: утро, день, вечер, ночь? — спросил невропатолог.

— У, Д, В, Н! — бодро ответил Миша.

— А если я скажу «солнце», «луна», «звезда», «небо»?

— С, Л, З, Н! — Миша хлопнул себя по колену от удовольствия. — Я умею! Это легко!

Невропатолог открыл папку, полистал справки, закрыл папку, открыл снова.

— А вы, Миша, в школе учились?

— Не учился. Меня на дому учили. Мама учительница. Она говорит, что я способный, но медленный. Я к ней в школу ходил, смотрел, как там учатся.

— Обстоятельный, — поправил Сергей Иванович, который стоял в дверях и почему-то участвовал в процессе.

Невропатолог посмотрел на Сергея Ивановича. Сергей Иванович покраснел.

— Ваше мнение, доктор? — спросил дежурный, который тоже заглянул в кабинет.

— По форме… — невропатолог замялся. — По форме он годен. По содержанию…

Он посмотрел на Мишу, который в этот момент рассматривал плакат «Строение нервной клетки» и задумчиво бормотал: «Похоже на ёжика».

— По содержанию тоже годен, — сказал невропатолог. — К службе в армии противопоказаний нет.

И поставил штамп.

Терапевт оказался самым быстрым. Он спросил:

— Жалобы есть?

— Есть! — громко ответил Миша.

Терапевт замер с ручкой.

— Хочу служить! — объявил Миша. — Очень хочу!

Терапевт выдохнул.

— Годен, — сказал он и поставил последний штамп.

— Спасибо вам большое! — Миша встал, подошёл к терапевту, пожал руку, потом обнял. Терапевт, мужчина лет пятидесяти, привыкший к сухим медицинским отчётам и дистанции, вдруг почувствовал себя нужным, важным и почему-то вспомнил, что он вообще-то хотел быть детским врачом, но потом жизнь сложилась иначе.

— Идите, Миша, — сказал терапевт сдавленным голосом. — Служите.

— Обязательно!

На выходе из медкомиссии Миша столкнулся с председателем комиссии, полковником медицинской службы Суровым. Полковник был человеком суровым, которого трудно было чем-либо удивить, но Миша — удивил.

— Родители кто? — спросил полковник, глядя на Мишу снизу вверх.

— Мама учительница! Папа прокурор!

— Прокурор? — переспросил полковник.

— Да! Он большой начальник. У него пистолет есть. Настоящий. Мне не даёт, говорит, пусть сначала в армии научат. Он сейчас в командировке, скоро приедет, я вас познакомлю.

Полковник посмотрел на Мишу. Миша улыбался.

— Годен, — сказал полковник. — Оформляйте.

Вся процедура от входа в военкомат до выхода заняла двадцать минут. Рекорд. С остальными справлялись за десять.

— Спасибо вам всем! — крикнул Миша на прощание, стоя уже на улице. — Вы хорошие! Я к вам ещё приду!

— Не надо, — тихо сказал кто-то из окошка.

— В гости! — уточнил Миша. — С подарками!

Окно закрылось.

В учебку Мишу привезли к вечеру. Сергей Иванович с ребятами сдали его с рук на руки, и тут возникла заминка.

— Документы? — спросил капитан Петренко, начальник учебной части.

— Сейчас, — сказал Сергей Иванович и полез в планшет.

— А чего сейчас? Документы должны быть с ним.

— С ним, — согласился Сергей Иванович. — Только мы… мы не успели.

— Как не успели?

— Некогда было. И руки заняты. Он нас обнимал.

Капитан Петренко посмотрел на Сергея Ивановича. Потом на Мишу. Потом снова на Сергея Ивановича.

— Обнимал?

— Четверых сразу. И всех по очереди. А потом мы поехали. План горел.

Капитан Петренко был человеком с военной косточкой, привыкшим к порядку. Он открыл рот, чтобы сказать что-то резкое, но в этот момент Миша шагнул вперёд, протянул руку и сказал:

— Здравствуйте! Я Миша. А вас как зовут?

— Капитан Петренко, — машинально ответил капитан.

— Очень приятно, капитан Петренко! — Миша пожал руку. — А вы меня научите стрелять?

— Научу.

— Ура! — Миша обнял капитана.

Капитан Петренко, человек, который не обнимался с посторонними со времён окончания Суворовского училища имени казака Богуна, вдруг обнаружил, что стоит в чьих-то огромных руках, чувствует себя в полной безопасности и почему-то вспоминает детство.

— Так, — сказал капитан, отстраняясь. — Документы. Где документы?

— Вот, — Сергей Иванович протянул справку о прохождении медкомиссии. — Всё, что есть.

Капитан посмотрел на справку. Справка была в порядке. Печати, подписи, штампы. В графе «годность» стояло чёткое «годен».

— А личное дело? — спросил капитан.

— В процессе, — сказал Сергей Иванович и сделал шаг назад. — Мы поедем. План у нас.

— Какой план?

— На сегодня. У нас ещё есть. Вам пополнение ловить будем.

Сергей Иванович с ребятами исчезли быстрее, чем капитан успел задать следующий вопрос.

Миша остался стоять в коридоре учебной части, он улыбался и рассматривал портреты старых военных на стенах.

— Ну что ж, — сказал капитан Петренко. — Пойдём, Миша. Разместим тебя.

— А мне автомат дадут? — спросил Миша, шагая за капитаном.

— Завтра.

— А форму?

— Завтра.

— А сапоги? У меня нога большая. Сорок седьмой.

Капитан остановился.

— Сорок седьмой?

— Да. Папа говорит, что у меня нога как у лося. Но я не обижаюсь. Лоси красивые.

— У нас нет сорок седьмого, — сказал капитан.

— А я позвоню маме! — обрадовался Миша. — Она папины привезёт. У папы тоже сорок седьмой. Папа говорит, что у него нога как у лося. Мы с папой лоси.

Капитан Петренко посмотрел на Мишу, потом на часы, потом на дверь, в которую исчез Сергей Иванович, и понял, что этот вечер будет длинным.

Размещение прошло не без трудностей. Койка для Миши не нашлась — все стандартные были ему коротки. Пришлось сдвигать две койки и объяснять соседям, что это временно.

— А почему ему две койки? — спросил рядовой Сидоров, который теперь должен был спать справа от Миши.

— Потому что он большой, — ответил капитан.

— Я большой! — подтвердил Миша и улыбнулся Сидорову. — А тебя как зовут?

— Сидоров.

— Привет, Сидоров! А ты откуда?

— С Алексеевки.

— А я с Баварии! Мы соседи. Ну почти.

— Мы сейчас все соседи, — мрачно сказал Сидоров, но Миша уже протянул руку, и Сидоров пожал её, потому что отказаться было невозможно.

— А ты стрелял? — спросил Миша.

— Стрелял.

— Научишь меня?

— Капитан научит.

— Ура! — Миша обнял Сидорова.

Сидоров, человек замкнутый и недоверчивый, вдруг понял, что давно не чувствовал себя так спокойно. Он даже улыбнулся. Потом удивился своей улыбке. Потом решил, что это от усталости.

Началось следующее утро.

— А мне автомат дадут или пистолет? — спросил Миша на построении.

Капитан Петренко сделал вид, что не слышит.

— Я из воздушки стрелял! — сообщил Миша всему строю. — Умею в кружочек целиться!

Строй молчал. Они тоже умели целиться в кружочек.

— А форма какая будет? — не унимался Миша. — Зелёная или синяя? Мне бы чёрную. Я в чёрном серьёзный. Буду как фашист, и меня все будут бояться! Мы ж фашисты, так мама говорила.

В строю кто-то прыснул.

— Тишина! — рявкнул капитан.

— А почему все смеются? — искренне удивился Миша. — Фашисты же страшные. Я хочу быть страшным, чтобы враги боялись.

— Миша, — сказал капитан Петренко. — Мы не фашисты. Мы — свои. Понял?

— Понял. Свои в чёрном?

— Свои в зелёном.

— Зелёный тоже красивый, — легко согласился Миша. — Как трава. Я траву люблю.

— Хорошо. Вопросы есть?

— Есть! А стрелять когда будем?

— После завтрака.

— Ура!

После завтрака, во время занятий, Миша проявил себя с самой неожиданной стороны. Он оказался очень старательным. Он слушал внимательно, записывал в блокнот (блокнот у него был с розовыми мишками, но капитан решил это не комментировать) и задавал вопросы.

— А если я в противника попаду, он умрёт?

— Да.

— А ему больно будет?

— Наверное.

— А мне его будет жалко?

Капитан Петренко задумался.

— Не надо жалеть противника, Миша. Он враг.

— А враги — это плохие люди?

— Да.

— А почему они плохие?

— Потому что они пришли на нашу землю.

— А если бы они не пришли, они были бы хорошие?

Капитан Петренко посмотрел на Мишу. Миша смотрел серьёзно, блокнот с мишками был раскрыт, ручка зажата в кулаке размером с противотанковую гранату.

— Миша, — сказал капитан. — Давай так. Если враг пришёл — он плохой. Если не пришёл — мы не знаем, хороший он или плохой. Но мы готовимся к тому, что он пришёл. Понял?

— Понял! — Миша записал в блокнот: «Враг — это тот, кто пришёл. Если не пришёл — непонятно». — А они придут?

— Не знаю, Миша.

— А если придут, я их победю.

— Победишь.

— И они не будут больше плохими?

Капитан Петренко почувствовал, что разговор уходит в ту область, где его педагогические навыки заканчиваются, а начинается что-то философское, к чему он не готов.

— Миша, давай вернёмся к уставу.

— Давайте! — обрадовался Миша. — А устав — это такая большая книга?

— Да.

— А я люблю большие книги. Мама читала мне «Войну и мир». Там про войну. И про мир. И Наташа Ростова.

— Миша, устав не про Наташу Ростову.

— А про что?

— Про то, как правильно служить.

— А там написано, как обнимать товарищей?

— Нет, не написано.

— А зря, — сказал Миша. — Товарищей надо обнимать. Чтобы они знали, что они не одни.

Капитан Петренко закрыл устав и понял, что сегодня занятия можно заканчивать. И стрелять пока тоже не стоит.

К концу третьего дня пребывания Миши в учебке капитан Петренко понял две вещи.

Первая: Миша — идеальный солдат. Он выполняет все приказы, он силён, он добросовестен, он любит армию и готов служить ей до последнего вздоха.

Вторая: Миша — абсолютно непригодный солдат. Потому что после того, как он обнял весь взвод, взвод перестал хотеть воевать. Они сидели в казарме, обсуждали свои чувства, вспоминали мам и бабушек и почему-то начинали плакать. А это, как известно, небоеспособность.

— Командир, — сказал старшина Захарчук, заходя в кабинет Петренко. — С ним надо что-то делать.

— Что именно?

— Я не знаю. Но он всех обнимает. Я сегодня зашёл в казарму, а он Сидорова обнимает. Сидоров плачет. Я говорю: «Сидоров, ты чего?». А он говорит: «Я маму вспомнил. А Миша говорит, что мама меня любит и ждёт. А я ей давно не звонил, вы же мой телефон отобрали». И заплакал. А потом Миша меня обнял. И я… — старшина замолчал и отвернулся к окну.

— Ты чего?

— Ничего. Просто… дочка у меня. Три года. Она меня тоже ждёт.

— Захарчук, ты чего, тоже плакать собрался?

— Нет. — старшина шмыгнул носом. — Я просто...

Капитан Петренко отложил ручку. Он знал Захарчука десять лет. Захарчук не плакал даже когда ему осколком перебило руку. А тут — Миша.

— Звоним родителям, — решительно сказал капитан. — Пусть забирают.

— У него папа прокурор.

— Тем более. Звоним.

Звонок родителям Миши стал событием, которое капитан Петренко запомнил надолго.

— Алло? — ответил женский голос.

— Вас беспокоит капитан Петренко, учебная часть. Это мать Миши?

— ГДЕ МОЙ СЫН? — голос на том конце провода мгновенно перешёл в режим «учительница начальных классов, у которой украли журнал».

— Мама Миши?

— Я — мама Миши! И я требую объяснений! Моего сына похитили прямо на улице! Он не может служить в армии! У него справки! У него целая папка справок! Он ограниченно пригоден к жизни!

— Я знаю, — сказал капитан.

— Вы знаете?! И вы его взяли?!

— Он сам пришёл...

— КАК САМ?!

— Его… пригласили...

— КТО?!

— Сотрудники военкомата...

— Я ПИШУ ЗАЯВЛЕНИЕ!

— Я уже понял...

— Я ЕДУ К ВАМ!

— Ждём...

— Я ВЕЗУ СПРАВКИ!

— Обязательно.

Мама Миши приехала через три часа. Она была маленькой, энергичной женщиной с большой сумкой, в которой лежала папка. Папка была толщиной с хороший телефонный справочник из лучших времён советского прошлого.

— Где мой сын? — спросила она на КПП.

— В казарме, — сказал дежурный.

— ОН СПИТ В КАЗАРМЕ?! У НЕГО РЕЖИМ!

— У нас у всех режим, сейчас никто не спит...— осторожно заметил дежурный.

— У НЕГО СВОЙ РЕЖИМ! — мама Миши потрясла папкой. — Всё здесь написано! Сон с девяти вечера до восьми утра, дневной сон с часу до трёх, питание пять раз в день, исключить острое, жареное, солёное, а также волнующие обстоятельства!

— Волнующие? — переспросил дежурный.

— ЕМУ НЕЛЬЗЯ ВОЛНОВАТЬСЯ! А ВЫ ЕГО В АРМИЮ ЗАБРАЛИ!

Дежурный открыл рот, чтобы возразить, но мама Миши уже пронеслась мимо него, сопровождаемая растерянным офицером.

Мишу нашли в столовой. Он сидел за столом, ел гречку с котлетой и разговаривал с поварихой тётей Машей.

— Тётя Маша, а вы могли бы мою маму научить такую гречку готовить? Моя мама тоже хорошо готовит, но у неё гречка рассыпчатая, а у вас липкая. Мне нравится липкая.

— Это я воды много налила, — призналась тётя Маша. — Отвлеклась.

— А вы отвлекайтесь, — посоветовал Миша. — Или не отвлекайтесь, но тогда гречка будет рассыпчатая. А я люблю и так, и так. Я вообще всё люблю.

— МИША! — мама Миши влетела в столовую, обняла сына, и тут же оказалась в его объятиях.

— Мама! — Миша сиял. — Ты приехала! Смотри, я в армии! У меня форма будет! И автомат! И сапоги!

— Какие сапоги?! — мама Миши обернулась к сопровождающему офицеру. — У него нога сорок седьмого размера! Где вы возьмёте сапоги сорок седьмого?!

— У нас есть до сорок шестого, — сказал офицер.

— А СОРОК СЕДЬМОГО НЕТ!

— Мама, — Миша погладил мать по голове. — Я позвоню папе. Папа привезёт свои. Они мне как раз.

— Миша, — мама Миши посмотрела на сына. — Ты домой поедешь.

— Но я в армии! — Миша нахмурился. — Я хочу служить! Здесь хорошие ребята! И тётя Маша вкусно готовит! И капитан Петренко обещал научить меня стрелять!

— Ты поедешь домой, — повторила мама твёрдым голосом, от которого у её учеников начинали трястись коленки и просыпалась тяга к знанию.

— Мама, — Миша посмотрел на мать с высоты своих ста девяноста восьми сантиметров, и в его глазах была такая тоска, что у тёти Маши, наблюдавшей эту сцену из-за раздачи, защемило сердце. — Я хочу быть солдатом. Я хочу защищать. Я большой и сильный. Я могу.

— Ты можешь, — мама Миши взяла его за руку. — Но ты не должен. У тебя есть справки.

— А справки — это важно?

— Это очень важно. Это твоя защита.

— А я хочу защищать, а не чтобы меня защищали.

— Миша…

— Мама, я знаю, что я дурачок. — Миша улыбнулся. — Мне все говорят. Но я сильный. И я добрый. И я хочу, чтобы всем было хорошо. А если враги придут, я их победю. Я большой. Я могу.

Мама Миши заплакала.

— Я тебя люблю, мама, — сказал Миша. — Но я останусь. Здесь мои товарищи. Мы вместе будем воевать.

— Ты не останешься, — раздался голос от двери.

Капитан Петренко стоял на пороге столовой, и лицо у него было такое, какое бывает у человека, который только что принял решение, после которого придётся писать много объяснительных.

— Капитан Петренко! — Миша вскочил. — Вы пришли! А мы тут с мамой разговариваем. Она говорит, что я должен ехать домой. А я говорю, что останусь. А вы как думаете?

Капитан Петренко подошёл к Мише.

Подошёл близко, глядя снизу вверх.

— Миша, — сказал он. — Ты хороший солдат. Лучший, которого я видел.

— Правда? — Миша засиял.

— Правда. Но служить ты будешь дома.

— Почему?

— Потому что так надо. Потому что у тебя есть важная задача.

— Какая?

— Ты должен обнимать свою маму. Каждый день. Это приказ.

Миша посмотрел на капитана. Потом на маму. Потом снова на капитана.

— Это военный приказ?

— Военный.

— И я должен его выполнить?

— Обязан.

Миша вздохнул. Вздох был таким глубоким, что в столовой слегка покачнулись люстры с липучками для мух. У мух затеплилась надежда, но клей держал прочно.

— Хорошо, — сказал он. — Я выполню приказ. Но вы мне потом позвоните, когда можно будет вернуться?

— Позвоним, — сказал капитан.

— Честно?

— Честно.

— А вы не обманываете?

Капитан Петренко посмотрел в глаза Мише. В этих глазах не было ничего, кроме доверия. И капитан понял, что врать этому человеку невозможно.

— Не обманываю, — сказал он.

— Ура! — Миша обнял капитана. Потом обнял маму. Потом подошёл к тёте Маше и тоже обнял. — Спасибо вам всем! Вы хорошие! Я буду по вас скучать!

— И мы, Миша, — сказала тётя Маша и уткнулась в кухонное полотенце.

— И мы, — сказал капитан Петренко, и голос у него был такой, что старшина Захарчук, стоявший в коридоре, быстро вышел на улицу и долго смотрел на облака покрасневшими глазами, доказывая самому себе, что у него просто аллергия. Вот у всех была аллергия на что-нибудь, а у него ни на что не было, но теперь тоже есть.

Мишу провожали всем взводом. Сидоров, который за три дня успел стать лучшим другом Миши, стоял с красными глазами и молчал.

— Сидоров, — сказал Миша, уже стоя у машины. — Ты звони маме. Она тебя ждёт. Я знаю.

— Позвоню, — сказал Сидоров.

— И обнимай товарищей. Это помогает.

— Буду.

— И если враги придут, ты их победишь. Ты хороший. Я знаю.

— Победю, — сказал Сидоров и вдруг усмехнулся. — Тоже мне, лось.

— Ага, — обрадовался Миша. — Я лось. И папа лось. Мы лоси.

Машина тронулась. Миша сидел на заднем сиденье, смотрел в окно и махал рукой. Взвод махал в ответ. Капитан Петренко стоял чуть поодаль и курил, хотя бросил курить три года назад.

— Хороший парень, — сказал старшина Захарчук, подходя к капитану.

— Хороший.

— Жалко.

— Жалко, — согласился капитан. — Но правильно.

— А что теперь?
— А теперь — рапорт. Объяснительная. Три отчёта. И звонок в военкомат — пусть объяснят, как так вышло.

— А Миша?

— А Миша будет дома. С мамой. Будет её обнимать. Выполнять мой приказ.

— А если враг придёт?

Капитан Петренко затянулся, поморщился — табак был дешёвый, и вкус напоминал о чём-то давнем, забытом.

— Не придёт, — сказал он. — Или придёт. Я не знаю. Но Мишу мы туда не пустим. Не для него это.

— А для кого?

Капитан посмотрел на Захарчука. Старшина смотрел прямо, и в глазах его была та самая усталость, которая появляется у людей, которые слишком много видели.

— Для нас, — сказал капитан. — Для таких, как мы. Которые не обнимают. Которые стреляют. Которые потом не спят ночами. Для настоящих дурачков.

— А Миша будет спать.

— Миша будет спать свои десять часов ночью и ещё два часа днём. И пусть спит. Это, может быть, самое главное. Чтобы кто-то спал спокойно.

Они стояли молча. Где-то вдалеке шумела трасса. В казарме начиналась вечерняя поверка.

В машине, которая ехала в сторону города, сидел огромный парень и писал в блокноте с розовыми мишками:

«Я был солдатом. У меня были товарищи. Мы вместе ели гречку. Потом мне сказали, что я нужен дома. Я выполнил приказ. Но я вернусь. Обязательно вернусь. Потому что я люблю своих товарищей. И свою страну. И вообще всех люблю. Даже врагов. Но врагов я буду побеждать. Потому что я большой. И у меня глаз-алмаз».

— Миша, ты что пишешь? — спросила мама с переднего сиденья.

— Дневник, мама. Капитан Петренко сказал, что хороший солдат должен вести дневник. Чтобы потом было что вспомнить.

— А что ты вспомнишь?

— Всё, — сказал Миша. — Я всё помню. Я буду помнить всегда.

Он закрыл блокнот, посмотрел в окно. За окном проплывали поля, леса, маленькие станции, люди, которые куда-то шли, ехали, спешили. Обычные люди. Обычный день.

— Мама, — сказал Миша.

— Да?

— А папа приедет сегодня из своей командировки?

— Приедет.

— А он привезёт свои сапоги?

— Зачем тебе сапоги?

— На всякий случай, — сказал Миша. — Вдруг я снова пойду в армию. А там сапог сорок седьмого нет. А папины мне как раз.

Мама Миши ничего не ответила. Она смотрела на дорогу и думала о том, что её сын, которого все называют дурачком, на самом деле самый умный из всех, кого она знает. Потому что он знает главное: что любовь — это сила. И что обнимать товарищей — это тоже военное дело. Может быть, самое важное.

Капитан Петренко в этот вечер написал рапорт. В рапорте было сказано, что гражданин Миша (фамилия в рапорте была, но для нашей истории это неважно) признан совсем непригодным к военной службе по медицинским показаниям и направлен на лечение по месту жительства. В графе «причина» было написано: «в связи с выявленными обстоятельствами».

На самом деле капитан хотел написать:

«Потому что он слишком хороший для этой войны. Потому что, если он останется, мы все перестанем быть солдатами и станем просто людьми, которые хотят домой. А этого допустить нельзя».

Но он написал: «в связи с выявленными обстоятельствами».

Потому что так положено по инструкции. А инструкция, как известно, придаёт смелости. Особенно когда нужно принять правильное решение.

Через неделю в учебную часть пришла посылка. Большая, тяжёлая. На посылке было написано: «Капитану Петренко и его товарищам».

В посылке были сигареты, сгущёнка, три банки варенья, десять пачек овсяного печенья и вязаные носки размеров от сорок первого до сорок шестого, потому что Миша не запомнил все, и письмо.

Письмо было написано крупными печатными буквами, с картинками в полях. В письме говорилось:

«Здравствуйте, дорогие товарищи! Я по вам скучаю. Дома хорошо, но не так весело. Мама готовит, папа приехал, я обнимаю их каждый день. Выполняю приказ. Но я всё равно хочу в армию. Когда можно будет, вы мне позвоните. Я буду ждать. Я тренируюсь. Качаюсь. И стреляю из воздушки в кружочек. Мама говорит, что я стал метко стрелять. Но она боится, что я в люстру попаду, а я аккуратно. Я помню, что вы меня научили. Я вас всех люблю. Миша».

Капитан Петренко не прочитал письмо.

За день до этого в учебку сначала привезли много запечатанных тяжёлых ящиков и приехали солдаты со своим капитаном, говорившие на непонятном языке, а вечером прилетела большая ракета со странным именем Искандер.

Учебки больше не было, и посылку вернули отправителю. В новостях о судьбе его товарищей ничего не говорили, поэтому Миша решил, что это друзья прислали ему ответный подарок.

Его письмо мама вынула из посылки и спрятала. Она долго плакала и улыбалась одновременно, а Миша обнимал её, как только он умеет.

Он с удовольствием съел варенье и недоумевал, зачем ему столько разных носков, которые все малы.

Миша ждал. И обнимал маму.

И смотрел на облака.

Иногда ему казалось, что облако похоже на капитана Петренко. А иногда — на Сидорова. А иногда — на автомат Калашникова со штыком. Иногда на лицо врага, который почему-то улыбался Мише.

Но чаще всего облака были просто облаками.

Потому что иногда облака — это просто облака. И это тоже хорошо.

А война это плохо.