Бремя Тени.

Отжать окно удаётся не сразу — скользкие от крови и дождя руки трясутся то ли от холода, то ли от адреналина, а лезвие ножа гнётся, прежде чем механизм издаёт характерный щелчок и открывается. Когда створка поддаётся, он едва успевает ввалиться в душное тепло комнаты, как к дому через дорогу подлетает несколько полицейских машин. Оборачиваясь, он видит силуэт поисковой собаки, выскакивающей из багажника. Чёрт...

Захлопывает окно и сползает по стене на пол, переводя дух.

Как он мог так подставиться? Нервы ни к чёрту? План дерьмо? Времени на подготовку не хватило? Скорее, всё вместе. Ну да ладно. Хотя господин Дюк оказался крепким малым, и свалить его удалось только со второй пули, заказ выполнен.

Отдышавшись, он приподнимается и опасливо проверяет, нет ли капель крови на стекле.

Чисто.

Отлично.

Минут десять у него есть — надо привести мысли в порядок и немного подлататься. В доме должна быть аптечка или хотя бы крепкий алкоголь. Если он не ошибся, хозяйка здесь — медик: за время слежки за районом он не раз видел её с медицинской униформой в руках, запрыгивающей ранним утром в машину.

На потолке мелькают тусклые красные и синие полосы маячков «скорой». Он снова приподнимается и выглядывает из-за подоконника — скорая одна, а тел три, значит, уедут они только с чёрными мешками. Он не промахнулся. Впрочем, как всегда. Если бы не некоторые осложнения...«Хорошо, что Дюк — криворукая мразь», — мелькает в голове злорадство.

Ладно.

Пора...

Попытка встать не удаётся, и он заваливается обратно на пол, ударясь плечом и головой об пол. Ногу обжигает огнём, а сердце едва справляется биться через рвущую боль в плече. Он даёт себе ещё секунду. Лежит на холодном полу и глубоко дышит. Машинально вытирает лоб тыльной стороной ладони, смешивая ледяной пот с горячей, липкой кровью. Смотрит в потолок, где мелькают дразнящие огоньки. Ещё раз набирает воздуха в лёгкие и пробует встать.

Хромая, пробирается в темноте к ванной. Шарит по шкафам, не включая света, но там буквально ничего, кроме шампуня и каких-то подозрительных вонючих баночек. Чёрт! Чёрт! Чёрт!

Где ещё может быть эта сраная аптечка?!

Может, в гостиной? Там, в углу, кухня со шкафами. Должно быть там. Не в спальне же...

Чёртова медичка, почему бы не хранить всё как нормальные люди — в ванне?

На выходе в коридор он спотыкается и падает, ударяясь коленями о кафель. Тихо воет, скручиваясь от боли в комок и стискивая зубы, чтобы не заорать. Проползает на одной руке обратно в гостиную, хватается за кресло и хочет уже подняться, когда окно освещает свет фонарей.

Фараоны!

Через окно не слышно шагов, но по тому, как близко источники света, ясно, что идёт осмотр территории, и группа рыскает по всему периметру, включая соседские дома. Собравшись с силами, он заползает за кухонный шкаф и садится спиной к его деревянной боковине, переводя дух.

Ничего.

Всё обойдётся.

Всегда обходится.

Над головой, выше крыш и тополей, раскатисто взрывается гром. Его треск отдаётся внутри головы, жарче разжигая начинающуюся головную боль. Но сейчас гроза и ливень — его лучшие союзники: следы размывает, и концентрации запаха не хватит, чтобы поисковая собака взяла чёткий след. По дороге уже катится целая река, а кровь смывает с травы и листьев, словно душем.

Псы облажаются.

Он беззвучно смеётся, но тут же закашливается и морщится от боли — плечо рвёт болью, раскаляя нервы до бела.

Сквозь шум дыхания прорывается реальность — со стороны спальни раздаются странные шаркающие звуки.

Шаги?

Но ведь в доме никого нет! Не должно быть... Он проверял... На праздничные дни почти вся улица в отъезде, а хозяйка этого дома должна была быть на смене...

Из темноты коридора выплывает нечто низкое и широкое. Оно останавливается в проёме двери и издаёт тихий скулящий звук.

Ах да... Чёрт! У неё же собака! Тупая толстожопая корги.

— Только посмей лаять, сука. Я тебя пристрелю! — хрипит он, инстинктивно отодвигаясь подальше. Осторожно вынимает пистолет — мало ли, что у этой шавки в башке. — Ненавижу собак... Безмозглые вонючие твари...

Свет полицейского фонарика выхватывает корги из темноты, и она заинтересованно трусит к окну. Скулит, бегает глазами по лицам за стеклом и утыкается в него сопливым носом. Заметив другую собаку, ставит уши торчком, упирается короткими передними лапами в раму и громко лает. Получает презрительный взгляд от служебного пса и победно подпрыгивает на месте.

Как же она раздражает!

Её визг давит на уши, как сирена, и он бы уже выпустил в неё весь магазин, но за стеклом торчат умиляющиеся рожи фараонов. Некрасиво получится. Пусть восторгаются — меньше шансов, что что-то заметят.

Тем временем полицейские двигаются дальше, ища следы взлома, а корги разочарованно трусит по периметру, скуля и сетуя на короткую встречу.

Заглянув за угол и убедившись, что в окне никто не маячит, он приподнимается и встаёт, цепляясь липкими пальцами за столешницу. Корги вспоминает о нём, но резкий злой окрик останавливает её, и собака остаётся у окна, неуверенно помахивая куцым, бестолковым хвостом.

Осмотр шкафов ничего не даёт — они почти пусты: в них нет даже посуды, не то что медикаментов.

Обернувшись, он пытается придумать, где ещё можно найти что-то, чем залить рану, пока не попала инфекция, но не находит ничего даже отдалённо похожего на спирт или антисептик.

Садится на пол. Сжимает кулаки. Откидывает с лица мокрые волосы. С досадой ударяет кулаком в стол, заставляя звякнуть оставленную на столешнице чашку.

Корги, уверенная в своей необходимости и правоте, подходит ближе и с интересом нюхает его ногу.

— Пошла нахер, псина! — он дёргает носком ботинка и попадает собаке по наглой морде. Обиженная корги пятится боком, спотыкаясь о свои неуклюжие лапки, и садится напротив, искоса поглядывая на своего гостя. — Сожрать меня мечтаешь, потомок волка? Облезешь... Как и твоя тупая хозяйка. Где, блять, аптечка?! Скажи мне, тупая псина, где твоя хозяйка хранит лекарства!

Ярость даёт ему сил. Он надрывает джинсы и смотрит на рану. Набирает в лёгкие воздуха и лезет пальцами в мясо, пытаясь нащупать свинцовую дрянь. Боль ударяет молотом в череп. Звуки куда-то исчезают, он снова заваливаясь на бок. Липкий озноб накрывает волной. Он надеется, что не кричал. И боится темноты, что вот-вот накроет. Нельзя отключаться. Нельзя. Минуты капают всё быстрее. Или это дождь. Чёрт. Хорошо его приложили о ту колонну— мозги совсем едут.

Мокрый холод беспокойно тыкается в руку. Ладонь едва дёргается, отгоняя назойливое внимание. Орать сил нет. Дышать, кажется, тоже.

Он пытается сконцентрировать зрение, но перед глазами только белые и рыжие пятна. Подтянувшись на здоровой руке, он снова приваливается к столу. Едва ловит себя от приступа тошноты. Воды бы сейчас...Чёрт... Хватит себя жалеть! Если так пойдёт — ему не выбраться.

Оглядывается на окно — судя по количеству полицейских, это надолго. Конечно! Убили такую большую шишку! Не какого-то безродного работягу!

— Ублюдок Дюк, сколько ж я за тобой гонялся! — его глаза сами собой закрываются. — Хорошо, хозяйка в ночную, время ещё есть. Ещё минутку отдохну и...

Он вздыхает, дёргается от боли и снова хватается за плечо. Куртка такая мокрая. От дождя, или это всё — его кровь?

Собака суетиться вокруг. Он разлепляет веки, лениво наблюдает за её пугливыми попытками подойти поближе. Приподнимает руку, словно в ней что-то есть. «Цокает» — зовёт. Корги доверчиво семенит в его сторону и тут же получает увесистый пинок по мягкому боку. Взвизгивает и прячется под стулом, осуждающе таращась на обидчика.

— Тоже мне, нашла укрытие, дура! — шипит парень и подтягивает к себе здоровую ногу, собираясь с силами, чтобы встать.

Внезапно замок входной двери щёлкает, и в гостиной вспыхивает яркий свет, полностью ослепляя всех на мгновение. Он зажмуривается, но тут же пытается разлепить ресницы, склеенные потом и кровью, и видит её — хозяйку дома.

Её глаза расширяются от удивления. Мгновение, — и в его руке словно из пустоты появляется пистолет с глушителем. Он направляет его девушке в голову и прикладывает чёрный от запёкшейся крови палец к губам с тихим: «Тсссс. Только не ори».

Она стоит на пороге, бледная и растерянная. Мятый плащ, грязные мокрые кроссовки, тёмная сумка через плечо — какой неуместный образ для последнего мгновения жизни. Она машинально одёргивает плащ и осматривает помещение. Когда светло-карие глаза скользят к окну, в котором видны мигающие маячки полицейских машин, он медленно мотает головой: «Нет».

Тихий скулёж прерывает тишину — корги делает несколько шагов из-под стула, топчась лапками по кровавой жиже под ногами.

— Дороти, место! — командует девушка сипло, прочищает горло и медленно снимает и ставит сумку на пол.

Он смотрит, как она разувается, аккуратно ставит кроссовки в угол, раскрывает зонт и кладёт на пол у шкафа, размышляет секунду, собирает тёмные волосы в пучок и медленно подходит к раковине, чтобы помыть руки. Выдохнув страх, она снова оборачивается на человека, тяжело привалившегося к столу, и говорит ровно, тихо и без дрожи:

— Вам лучше не двигаться. Сейчас мы все успокоимся, и я осмотрю вас. У меня медицинское образование — я могу вам помочь.

Он видит, как она что-то произносит, но звуки не складываются в слова, а слова — в предложения. Сквозь пелену перед глазами и вату в ушах он пытается понять, что происходит, но когда видит, как она, вытерев руки, опускается рядом, отшатывается в сторону и вскидывает руку с пистолетом, целясь ей в лицо:

— Только посмей, и твои мозги украсят эту стену, — выдыхает он, сцепляя зубы от пронзительной боли в плече. Запах крови, пота и пороха оседает пеплом на языке. Хочется сплюнуть, или, лучше, — выпить воды. Уже всё равно. Пить, и правда, очень хочется. Но... надо терпеть. Он тут не за этим.

Девушка бросает мрачный взгляд ему в лицо и недовольно поджимает губы. Говорит: «Ладно», — присаживается на стул у барной стойки и умолкает. Её глаза внимательно изучают его — она смотрит не на его оружие, не на его искажённое гневом лицо, а на расплывающиеся пятна крови на его плече и бедре.

Подождав с минуту, она со вздохом неспешно отводит руки в стороны, ладонями наружу и пробует заговорить:

— Давай попробуем сначала. Меня зовут Элизабет. Это мой дом, и в нём нет оружия. Весь контроль у вас. Но, мы оба знаем, что вам нужна помощь. Конечно, лучше бы поехать в больницу, пока не поздно...

— Да пошла ты! — рявкает парень, перехватывая оружие в другую руку. Тремор становится всё заметнее. — Больничка? Прямо в лапы копам? Ты в себе?

— Пулевые ранения — это опасно, — её голос раздражает тем больше, что она говорит с ним, как с младенцем. — Насколько я могу судить, входные отверстия очень близко от артерий и вен. Может, для вас это и не очевидно, но если ничего не сделать, вы истечёте кровью. Потеря уже немалая... судя по моей гостиной.

— Не могла бы ты заткнуться? Мне надо подумать, — кривится он. Добавляет сквозь зубы: — Пожалуйста.

— Но...

Он обрывает её, дёргая рукой с пистолетом:

— Я попросил заткнуться!

— Я лишь хотела спросить, может, вам воды? Вас должна мучить жажда.

— Просто заткнись, твою мать! — хрипит он яростно и пытается подняться, но оскальзывается и оседает обратно. Решает взять паузу. Дышит глубоко и сосредоточенно, успокаивая сердце, стучащее где-то у самого горла.

— Это из-за вас тут столько полиции, да?

Вместо ответа он бросает на неё испепеляющий взгляд. Это девица никогда не умолкнет?

— Вы киллер?

Он едва сдерживает поток яда. Молчит. Глупо тратить силы на девчонку, когда даже подняться — задачка со звёздочкой.

Где-то за стеной снова лает служебная овчарка. Тупая псина никак не успокоится и всё водит и водит фараонов вокруг дома. Парень осторожно выглядывает из-за стола, но за окном больше никто не появляется.

— С чего ты так решила? — ради интереса спрашивает он.

— У вас пистолет с глушителем. Вряд ли вору нужна тишина, если он использует оружие. Эффект запугивания без глушителя куда больше.

Он закидывает голову чуть назад и смотрит на часы напротив входа:

— Да.

— Оу... Интересно.

— «Оу, интересно»? И это всё? — фыркает гость, и язвительной улыбки мелькает на бледных губах.

— У вас сложная профессия.

На измождённом лице мелькает лёгкое недоумение, но тут же исчезает, уступая место непроницаемой глади сосредоточенности и спокойствия. Правая бровь чуть дёргается вверх:

— Сложная... профессия?

— Да, как и любая другая, если вы работаете с людьми... в какой-то степени, — Лиз пожимает плечами, закидывает щиколотку одной ноги на колено другой и начинает монотонно разминать уставшие мышцы. Это был ужасно долгий день, и ноги у неё буквально отваливаются. — Много стресса, куча человеческих факторов, вечные нестыковки... Короче, всегда надо быть начеку...

У двери раздаются голоса, шаги и скрежет собачьих когтей о жёсткий коврик. Парень не дёргается, но подбирается, готовый к броску в случае реальной опасности. Дверной звонок выдаёт некрасивую трель, заставляя сердце рвануться из клетки рёбер. Лиз вопросительно смотрит на гостя, и он делает знак «Открой». Шипит:

— Спровадь их, или... — взгляд становится стальным, и он молча указывает мордой глушителя на дверь.

— Я поняла, — спокойно отвечает она и идёт к двери, на ходу снимая рубашку, хватая полотенце с двери и заворачиваясь в него.

Замок щёлкает, она немного приоткрывает дверь, не снимая её с цепочки. Улыбается тонко, с лёгким недоумением:

— Добрый вечер, офицеры. Чем я могу помочь?

Полицейские, созерцая почти раздетую хозяйку дома, тушуются. Поняв, что от парней толку не будет, вперёд выступает невысокая миловидная женщина-офицер и показывает значок:

— Добрый вечер, мисс. В соседнем доме, через дорогу от вас, совершено кровавое преступление. Собаки раз за разом приводят нас к вашему дому, но дальше след теряется. Не могли бы вы нам сказать, не замечали ли вы кого-то или что-то подозрительное неподалёку?

— Эм... дайте подумать, — Элизабет задумчиво обводит взглядом свою лужайку, словно ища ответ. Секунду она борется с мыслью рискнуть выскочить к полицейским, но тут в проём двери высовывается Долли, и служебный пёс, учуяв на ней запах крови, начинает тянуться в сторону дома. Лиз ощущает, как по шее скатывается ледяная капля пота, и осторожно задвигает корги ногой обратно в дом. Вежливо просит: — Не могли бы вы убрать вашу собаку? У моей течка.

Девушка с жетоном с подозрением смотрит на хозяйку дома, но слышит истеричный скулёж корги, которая пытается вырваться из дома навстречу приключениям, и громко просит товарища:

— Рик, убери Макса, его бравый вид провоцирует суету! У хозяйки дома течная сука!

— Не могу, Мэгс. Он след ищет!

— Твой дурак нашёл корги!

Мужик с овчаркой подвисает. Затем что-то говорит псу, и они вместе уходят ближе к дому Дюков.

— Так вот, — женщина оборачивается к Лиз, — расскажите нам по порядку, видели ли вы что-то необычное, мисс...

— Элизабет, — подсказывает девушка, снова спроваживая Дороти в коридор.

— Мисс Элизабет, — кивает офицер и сверлит девушку выжидающим взглядом.

— Знаете, мы с другом приехали поздно, очень уставшие, и я не особо обращала внимания на детали. Но, когда я парковалась, какой-то парень сел в машину почти у нашего дома. Я ещё удивилась, что за наглость... Но... он был вполне обычный...

— Как он выглядел?

— Невысокий, в тёмном худи и тёмных брюках... кажется... — Лиззи делает неуверенное лицо, досадливо прикусывая губу. — Было темно, я не очень его рассмотрела.

— Он был белый?

— Не знаю... Капюшон скрыл его лицо...

В воздухе повисает тишина, пока офицер записывает показания в блокнот.

— Вы не вспомните, в каком часу это было?

— Думаю... — Лиз делает паузу и хмурит брови, словно прикидывая, — минут... пятнадцать назад. Может, двадцать...

— Хорошо, мисс. Скажите, мы можем обращаться к вам, если нам понадобятся ваши показания в ближайшие дни?

— Конечно, — кивает Лиззи уверенно. — В любое время. А сейчас я бы хотела вернуться к своим делам. Я работаю в больнице и, поверьте, мой день был тяжёлым.

— О, это мы понимаем! Работа с людьми!

Парень за спиной женщины-офицера фыркает от смеха. Она бросает на него недовольный взгляд и поджимает губы. Затем кивает Элизабет:

— Вы нам очень помогли, мисс. Если что-то ещё вспомните, о чем угодно — звоните мне или в участок в любое время. Возможно, позже нам потребуется, чтобы вы приехали в участок для дачи официального письменного показания. Это возможно?

— Конечно... Без проблем...

Полицейские благодарят Лиз за сотрудничество и желают ей добрых снов. Пожелав им удачного расследования, девушка плотно запирает дверь. Сбрасывает полотенце, находит рубашку и втискивается в неё быстрым движением. Застёгивая пуговицы, оборачивается лицом к гостиной, но у стола уже никого нет.

Корги тоже исчезла.

Лиз бросается в коридор, сворачивает к спальне и сталкивается лицо к лицу с пистолетом — опёршись о стену раненым плечом, за углом стоит бледный, как полотно, её незваный гость. Под его рукой на стене бурые разводы крови. Его шатает, он стоит только на силе воли, опустив низко голову и глядя на Лиз исподлобья, словно озверевший от боли тигр:

— Они ушли?

— Да, — она смотрит на него с испугом и делает шаг назад.

— Боишься? — хмыкает он, отлепляясь от стены. На обоях остаётся ярко-алый отпечаток его плеча. Он делает шаг, его поводит, и дуло пистолета опускается ниже — он не в силах держать руку выше.

— Я не вас боюсь, — она тянется к нему, но парень рыпается вперёд, как заправской бультерьер, и приставляет оружие к её лбу.

— Руки держи при себе!

— Вам же хуже, — он ловит в этом голосе искреннее беспокойство. — Значит, езжайте в больницу!

— Совет свой засунь себе знаешь куда? — огрызается парень и делает шаг, стараясь опираться на здоровую ногу и стену. Голова идёт кругом, а перед глазами растекаются бордовые пятна, мешая обзору. Ничего. Бывает. Как будто впервой? Шаг, два... Мир накреняется. Пол уплывает из-под ног. Он плохо соображает, что происходит, но слышит глухой стук. Кажется, это его затылок только что встретился с полом. Звезды взрываются в глазах. Или это череп лопнул? Где верх? Где дверь? Где чёртова пушка...

Он пытается нащупать пистолет, но слышит характерный металлический стук — Лиз отшвыривает его в сторону, куда-то под кровать в спальню.

— Он заряжен, идиотка! — хрипит парень, пытаясь подняться, но роняет себя обратно на пол. — Его надо на предохранитель... иначе ты отстрелишь себе свой тощий зад!

Он медленно вертит головой, пытаясь привести себя в чувства. Видит, как Лиз проходит мимо, пытается схватить её и дёрнуть на себя, но ему удаётся лишь слегка коснуться её ноги, и его непослушная конечность падает обратно на пол, как плеть.

— Натворил ты дел! — вздыхает девушка. — Давай так, — она присаживается рядом и смотрит на него как можно уверенней, — я помогаю тебе встать, ты не бьёшь меня и не угрожаешь. В ответ я осматриваю твои раны и делаю, что смогу, чтобы сохранить твою жизнь. Ты слышишь меня?

Его взгляд, полный льда и ненависти, мечется по её лицу, словно оценивая и проверяя каждое её слово.

Наконец, он останавливается на её глазах и говорит одними губами, почти без звука:

— По рукам. Но если ты сделаешь хоть что-то...

— Да, я помню: ты пристрелишь меня, — она осторожно становится на колени и помогает ему повернуться на бок. Увидев кровь на полу, где только что лежала его голова, молится, чтобы он не раскроил себе череп.

— Я и без пистолета справлюсь — голыми руками задушу, — хрипя от усилия, он медленно и неуверенно перекатывается на четвереньки и пытается встать на колено.

— Тебе бы дожить до этого светлого момента, — подкатывает Лиз глаза и закидывает его руку на своё плечо.

— Ох, как интимно! — язвит парень, издевательски подмигивая, но она слышит его тяжёлое надсадное дыхание, и понимает, что эта бравада — последний рубеж между ним и болью. — А ты всё же перешла на «ты». Мы стали ближе? Так и до тихой семейной жизни недалеко.

— Не трать силы, — просит девушка, осторожно поднимаясь на ноги. Замечает: — К тому же, у тебя нет чувства юмора.

Вместе они медленно бредут к комнате в конце коридора. Остановившись на секунду, Лиз толкает дверь и заводит их обоих внутрь.

— Я понимаю, что просьба неуместна, но подожди тут, — она снимает его руку с плеча, помогает привалиться к стене и делает шаг в коридор, когда он сгребает её за плечо и дёргает обратно:

— А ну стой! Ты куда? Ты должна быть у меня на виду!

Лиз медлит секунду, подавляет гнев и оборачивается. Накрывает его кулак своей рукой и крепко стискивает:

— Если тебе так интересно: мне нужно принести постельное бельё, инструменты, лекарства и антисептик! Или ты сам сходишь за ними?!

Он колеблется буквально секунду, облизывает потрескавшиеся губы и разжимает пальцы. Настороженно замирает, ловит её яростный взгляд и отводит глаза. Когда она уходит, вздрагивает всем телом от накатывающих волн боли, но остаётся на месте.

Её торопливые шаги слышны то тут, то там, что-то где-то падает, разбивается, но вскоре Лиз возвращается. Кладёт на постель клеёнку, чистую простынь, закидывает в дальний угол одеяло. На столик у кровати ставит сумку с инструментами и ампулами.

Командует: «Садись» — и снова исчезает в проходе коридора.

Он с сомнением оценивает расстояние до кровати, затем делает пару неверных шагов и, схватившись за спинку стула, наконец, усаживается на край постели. Выдыхает и валится на бок.

Лиз появляется с тазом воды и перчатками. Разложив всё на столике рядом, помогает парню стащить куртку и осторожно срезает с него рубашку. Она старается быть осторожной, но когда прикипевшая к коже ткань с неприятным звуком отрывается от тела, он вздёргивается как от удара, судорожно втягивает воздух в сведённую судорогой грудь и невольно впивается пальцами в матрас.

— Ты в порядке? — Лиз заглядывает в его посеревшее лицо, но, столкнувшись с яростным, полным агонии взглядом, отшатывается и возвращается к своему делу.

— Обезболивающее есть, — она вытаскивает драгоценную ампулу, набирает в шприц прозрачную жидкость. — Но оно только местное. Поможет слабо, и ампула у меня в запасе всего одна, — закрывает иглу. — Придётся выбрать, куда колоть — в ногу или в руку, так что давай я осмотрю и решу, где ситуация хуже.

— Алкоголь, — выдыхает парень сквозь стиснутые зубы. — Дай мне... выпить. Что-то очень крепкое...

Лиз на секунду замирает, распахивает глаза и отрицательно мотает головой:

— Нельзя! Ты что! Мне же тебе антибиотик колоть! Их нельзя совмещать с алкоголем — печени конец! Или почки откажут. Нет!

— Дай. Мне. Эту. Грёбаную. Бутылку! — рычит он и дёргается в её сторону, хватая за горло. Сжимает, едва ощущая, как её пальцы впиваются в его предплечье в попытке высвободить шею. — Быстро!

Лиз пытается что-то сказать, но воздух стопорится и не выходит. Она задыхается, дёргается в чужой хватке, слёзы градом катятся по щекам.

Внезапно он отпускает. Почти испуганно смотрит, как она ловит ртом воздух и кашляет, растирая пятна от его пальцев на шее. Отворачивает голову к стене. Прячет стыд и отвращение за грубостью:

— Идиотка! Хватит уже спорить! Просто принеси мне бутылку и не умничай!

Лиз дожидается, когда перед глазами перестают мелькать чёрные пятна, утирает ладонями мокрые дорожки на щеках, встаёт и, пошатываясь, выходит. Вскоре возвращается с полупустой бутылкой коньяка. Парень вырывает бутылку из её рук, свешивается с края кровати и откупоривает. Опрокидывает в себя. Жгучая, душистая жидкость исчезает в его горле за несколько секунд. Он давится, но пьёт быстро, не давая себе почувствовать крепость. Выпивает до дна и закидывает бутылку под кровать. Хрипит сдавленным голосом сквозь вставший в горле рвотный позыв:

— Скоро подействует, и мне будет плевать, есть ли вообще хоть какое-то обезболивающее.

Лиз смотрит на сочащуюся рану и качает головой — «вряд ли».

Не теряя времени, она осматривает его раны: та, что в плече, скорее всего, более опасная — пуля прошла глубоко и могла застрять в кости, а в ноге, хотя пуля и прошила мышцы, но почти вышла насквозь с другой стороны, так что достать её она сможет в течение нескольких минут. Чего не скажешь о плече... Лиз вздыхает и с ужасом смотрит на единственный шприц слабого обезболивающего. Этого дурака даже подержать некому будет. Если он неудачно дёрнется...

— Долго ты там любоваться мной собралась? Начинай! — скомкано произносит парень.

«Сейчас бы вызвать копов, да сдать этого психа, пока ещё живой», — мелькает здравая мысль.

Но вместо этого Элизабет спрашивает:

— Как тебя зовут?

— Не твоё дело!

— Тогда как мне тебя называть? — Лиз обтирает руки спиртом и берёт инструмент. Замечает тень ужаса на его лице.

Парень медлит. Затем выдавливает:

— Давай без имён.

— Но я же себя назвала.

— Называй, как хочешь.

— Но...

— Да начинай уже! — орёт он.

— Ну, держись. Будет чертовски больно. Но старайся не двигаться.

Она начинает с плеча. И понимает, что то, что она вколола — лишь жалкая пародия на обезболивание. Когда металл кюретки лезет в развороченную плоть, он выгибается. Горло сводит судорога — он не орёт, он воет. Слезы текут по грязным щекам, смешиваясь с потом. Он кусает губу до крови, пытаясь заглушить крик, но воздух всё равно вырывается наружу сдавленным хрипом. В какой-то момент боги жалеют его, и он теряет сознание — темнота накрывает сладкой, желанной волной, и он проваливается в неё, уже ничего не ощущая.

Лиззи выдыхает — больше всего она боялась, что его сердце не выдержит и разорвётся от болевого шока. Так что она, кажется, рада его обмороку даже больше, чем он. Закончив с плечом, она переходит к ноге: разрезает джинсы, стаскивает их, дезинфицирует рану раствором, рассекает ткани и достаёт кусок свинца. Зашивает быстро, пока парень не пришёл в себя. Промывает всё до стерильности и плотно бинтует обе раны.

С замиранием сердца она проверяет пульс — частый, нитевидный, но есть.

Живой.

Хорошо.

Просто прекрасно, учитывая всю эту варварскую процедуру.

Пока пациент не пришёл в себя, она вкалывает нужное количество антибиотика и садится передохнуть. Осматривает распластанное по кровати тело — какой же он чертовски грязный! Лиз тяжело вздыхает и смотрит на часы — на них почти три утра. Пора приниматься за работу, отдых сегодня не для неё.

Набрав чистой воды, она добавляет туда спирта из аптечки и возвращается с тазом и тряпкой в комнату. Аккуратно отмывает запёкшуюся кровь с рук и ног парня, обтирает его лоб и шею, смывая бурые потёки пота и грязи. Вспоминает про голову — осторожно осматривает, ощупывает, но кроме небольшой ссадины и гематомы ничего не находит. Может, завтра проверит его на сотрясение, но прямо сейчас лучшее его лекарство — это сон.

По привычке измеряет пульс и температуру и, успокоившись, накрывает своего пациента одеялом.

— Долли, выходи! — командует девушка шёпотом, но корги отворачивается, словно и не слышала хозяйку. Лиззи берёт её за ошейник и, преодолевая сопротивление коротеньких лапок, вытаскивает в коридор. Дороти возмущённо скулит и тыкается мордой в дверь, пытаясь пробиться обратно в комнату.

— Да что с тобой такое! Что тебе припёрло?! Ты не видишь: он психбольной? Сейчас скрутит тебе голову, и придётся звать тебя «Всадник без головы»! — Лиз закрывает дверь поплотнее, чтобы любопытный нос не сунулся в комнату, и идёт осматривать урон, причинённый её дому.

Это катастрофа: крови и грязи столько, словно кто-то решил снять здесь фильм про маньяка. Часы ползут к пяти утра, когда Лиз ложится спать, абсолютно вымотанная и разбитая.

Последней мыслью мелькает: «А что, если он проснётся и добьёт до меня?». Несколько мгновений она балансирует между желанием запереть дверь на ключ и жуткой усталостью. Затем вспоминает, как легко парень вскрыл окно, так разве остановит его этот хлипкий замок? Да и не впервой ей проходить такие двоякие ситуации — рабочая поездка в том году в Сенегал многому её научила. Так что она выбирает закрыть глаза, уткнуться в свежую, мягкую подушку лицом и забыться чем-то, отдалённо напоминающим сон.