Бродячий клинок

Солнце, подобное потухающему углю, медленно скатывалось за зубчатый хребет далёких гор, окрашивая мир в цвета старой крови, выцветшего золота и сиреневой печали. Длинная тень от холма накрыла дорогу, превратив её в холодную, уходящую в сумерки ленту. Воздух, ещё недавно звенящий от полуденного зноя, теперь наполнился запахом пыли, сухой травы и приближающейся ночной свежести.

У края этой дороги, на склоне, поросшем жухлой полынью, сидел человек. Его поза была непринуждённа, почти ленива: одна нога подтянута к груди, рука покоилась на колене, другая — свободно лежала на земле рядом с длинным, завёрнутым в поношенную холщовую ткань предметом. Его звали Такеши Курошизу, и был он ронином — самураем без господина, мечом без ножен. Он наблюдал, как последний луч солнца выхватывал из общего потока на дороге пыльное облако, поднятое караваном, и на мгновение превращал простую пыль в завораживающее марево из мириад золотых искр.

— Эх, красота-то какая, — тихо проговорил он себе под нос, и на его обветренном, но удивительно молодом лице появилась лёгкая, немного кривая улыбка. — Лучшее в жизни, как ни крути, даром даётся.

Лицо его действительно казалось молодым — в уголках глаз почти не было морщин, кожа была упругой, но вот глаза… глаза были старыми. В их глубине, куда редко добирался свет его улыбки, лежала привычная усталость. В них жили все закаты, что он видел, и все рассветы, которые встречал без особой радости.

Караван, состоящий из трёх тяжёлых повозок, запряжённых усталыми волами, и десятка пеших торговцев с вьючными лошадьми, поскрипывая колёсами и позвякивая товаром, медленно приближался. От него доносился смешанный гул голосов, брань погонщиков, мычание животных. Ароматы пота, кожи и вяленой рыбы затмили запах полыни.

— Эй, путник! — окликнул его седой, коренастый человек в простой, но крепкой одежде, шедший в голове каравана. — Солнце садится, ночь близко. Дорога неспокойная. Не хочешь присоединиться? Чем больше, тем безопаснее.

Такеши повернул к нему голову, и улыбка его стала шире, открытой, почти мальчишеской.

— Заманчивое предложение, почему бы и да! — весело откликнулся он, вскакивая на ноги с неестественной лёгкостью. Он взял свёрток за конец и перекинул его через плечо, как крестьянин мотыгу. — У вас, случаем, сакэ в запасах не завалялось? За компанию расскажу пару историй — такие, что волосы дыбом встанут! Проверено.

— Меня зовут Гэндо. Сакэ найдётся для хорошего рассказчика, — кивнул мужчина. — Иди, займи место у второй повозки. Там Каэдэ, моя дочь, котелок с ухой поставила. От голода не умрёшь.

Такеши с комичным поклоном, больше подходящим бродячему актёру, чем воину, присоединился к каравану. Он быстро нашёл общий язык с погонщиками, засыпал Каэдэ, стройную девушку с умными глазами, такими бесстыдними комплиментами насчёт её стряпни, что та покраснела до корней волос, и уже через полчаса вокруг него сидели несколько человек, слушая байку про горного тэнгу, обманутого на пари в игре в го. Он рассказывал артистично, размахивая руками, строя рожи, меняя голоса, и смех то и дело вырывался из груди усталых путников. Однако, даже когда он смеялся громче всех, его взгляд продолжал скользить по обочинам дороги, по тёмным прогалинам в лесу, что начал подступать к пути. Он замечал, как тревожно косятся на чащу волы, как смолкают разговоры погонщиков, сжимая в руках дубинки. Воздух, помимо дыма костра и еды, начал наполняться тихим, но отчётливым напряжением.

— Гендо, — вдруг сказал Такеши, его голос потерял игривые нотки, стал спокойным и ровным. — Лес тут густой. Места для засады — идеальные.

Гендо мрачно кивнул, бросая взгляд на свой скромный караван.

— Знаю, но идти надо. Контракт в провинциальной столице ждёт. Охрану нанять не на что было. Полагаемся на богов и быстрые ноги.

— Боги часто заняты, — философски заметил Такеши, отхлёбывая свою порцию ухи, — а ноги у волов не быстрые.

Он не стал развивать тему. Просто его расслабленная поза чуть изменилась. Сидел он теперь не развалясь, а собранно, как кот, дремлющий на солнце, но каждым волоском чувствующий приближение мыши. Он положил свой свёрток поперёк колен, а его правую руку расположил на холщовой ткани.

Они углубились в лес. Сумерки под сенью кедров и криптомерий сгустились мгновенно, наступила почти ночь. Факелы, зажжённые погонщиками, бросали прыгающие, тревожные тени на стволы деревьев, превращая их в толпу безликих чёрных великанов. Смех стих. Слышен был только скрип колёс, тяжёлое дыхание животных, да треск факелов.

Караван проехал еще несколько метров, когда из темноты, справа и слева от дороги, вышли они. Сначала это были просто силуэты, оторвавшиеся от стволов. Потом их стало больше. Десять. Пятнадцать. Двадцать. Они молча окружили караван, перекрыв путь вперёд и назад. Разбойники. Одеты кто в что — лохмотья, клочья простёганых доспехов, шкуры. Лица загорелые, ожесточённые, глаза блестели в свете факелов жадным, волчьим блеском. В руках у них было простое, но смертоносное оружие: дубины с гвоздями, зазубренные копья, самодельные алебарды, кривые, плохо отточенные мечи.

— Остановитесь! — раздался хриплый голос. Вперёд выступил крупный мужчина с обритой головой и шрамом через пустую глазницу. Его единственный глаз холодно оглядел караван. — Весь товар, всю монету, провизию. Женщин тоже оставляете. Остальным — убирайтесь, пока живы. Быстро!

Паника, сдержанная до этого момента, прорвалась наружу. Торговцы завопили, сбились в кучу возле повозок. Каэдэ вскрикнула, прижавшись к отцу. Гендо, бледный как полотно, выступил вперёд, сложив руки в умоляющем жесте.

— Добрые люди! Мы простые торговцы, мы везём ткани и бумагу в столицу! Из ценностей у нас только товар! Возьмите половину, но дайте нам пройти! Женщин оставьте, умоляю!

— «Половину»? — бандит с одним глазом усмехнулся, обнажив жёлтые зубы. — Я сказал всё. Последний раз повторять не буду.

Один из молодых и горячих погонщиков, не выдержав, с криком выхватил короткий нож и бросился вперёд. Это было глупо и отчаянно. Разбойник с алебардой сделал один шаг вперёд, ловко парировал неумелый укол и, развернув древко, со всей силы ткнул тупым концом в солнечное сплетение юноши. Тот согнулся пополам, захрипел и рухнул на землю, давясь воздухом.

— Видишь? — бандит обратился к Гендо. — Будешь продолжать упрямиться, в следующий раз это уже будет удар не тупым концом.

В этот момент раздался весёлый, совершенно неуместный голос:

— Ой, а что это у вас за штуковина?

Все, и разбойники, и торговцы, обернулись. Такеши стоял у колеса повозки, почесывая затылок и с искренним любопытством разглядывая оружие в руках одного из бандитов, стоявшего ближе всех к нему. У того был в руках не обычный меч, а нечто вроде очень длинного, прямого клинка с массивной гардой и рукоятью, обёрнутой чёрной, не похожей на кожу, шершавой материей.

— Молчи, бродяга! — прошипел бандит, сжимая своё оружие.

— Да я так, спросил, — Такеши развёл руками, всё так же улыбаясь. — Просто клинок-то… странный. Слишком прямой и отшлифован как-то не по-нашему, а рукоять… не дерево, не рог. Интересно.

Его болтовня была настолько нелепой в данной ситуации, что на мгновение всех парализовало. Одноглазый нахмурился.

— Кончай балаган! Прикончите этого шута и забирайте всё!

Два разбойника, вооружённые дубиной и копьём, бросились на Такеши. В этот миг Такеши изменился, перестав дурачиться, лицо его приняло серьезное выражение. Его движения были подобны вспышке молнии в кромешной тьме. Он сделал короткий, резкий шаг навстречу бандиту с дубиной, подныривая под его замах. Левая рука, плоская и жёсткая, как клинок, ударила по запястью разбойника с хрустом ломающейся ветки. Дубина выпала из обездвиженной руки. Правая рука Такеши в тот же миг, всё ещё не касаясь свёртка, рванула из-за пояса короткий танто. Взмах был коротким, точным и невероятно быстрым. Лезвие блеснуло в свете факела и вошло в основание шеи бандита, перерезая всё, что должно было быть перерезано. Крик застрял в горле, превратившись в булькающий хрип.

Такеши уже не смотрел на подгибающего ноги бандита. Он присел, и копьё второго нападавшего просвистело у него над головой, разорвав воздух. Из присяда он рванулся вперёд, как выпущенная из лука стрела. Плечом врезавшись в живот копейщика, швырнув того на землю с такой силой, что тот потерял дыхание. Такеши, не теряя темпа, перекатился через него, встал на колено и, всё тем же танто, сделал один глубокий, режущий удар по внутренней стороне бедра упавшего, из разрезанной артерии хлынул тёмный фонтан.

— Убейте его! Все вместе! — завопил главарь.

Бандиты ринулись в атаку на этого одинокого, странного ронина, который только что за несколько мгновений уложил двоих.

Такеши выпрямился. Ухмылка на мгновение появилась и тут же исчезла с его лица. Теперь это было лицо человека, делающего свою работу. Спокойное, сосредоточенное, лишённое какой-либо злобы или азарта. Он, наконец, подхватил холщовый свёрток с земли. Ткань развернулась, упала на пыльную дорогу.

В его руках оказался меч. Длинный. Значительно длиннее обычной катаны. Нодати, меч-великан, длина клинка которого была почти в рост человека. Он был в простых, потёртых черных ножнах, без украшений. Рукоять была обмотана старой, потемневшей от пота и времени шкурой ската. Такеши взял его в одну руку — длинный, тяжеленный меч — и его хват был твёрдым и уверенным, будто в руке у него была трость.

Первый, кто добежал до него, размахивал зазубренной алебардой. Такеши не стал парировать. Он сделал шаг в сторону, позволив лезвию пройти в сантиметре от своего плеча, и в тот же миг его нодати вышел из ножен. Движение было резким, точным выбросом клинка вперёд, как жало змеи. Кончик клинка вошёл под челюсть атакующего и вышел через затылок, почти не встретив сопротивления. Такеши тут же выдернул меч назад, не дав телу упасть на него, и сделал разворот на пятках.

К нему уже шли трое. Один с мечом, двое с копьями по бокам. Они пытались его взять в клещи. Такеши оценил ситуацию за долю секунды. Вместо того, чтобы рвануться назад или в сторону, он бросился вперёд, на меченосца. Тот замер, готовясь к парированию, но атаки не последовало. Вместо этого Такеши, оказавшись в опасной близости, опустил свой огромный меч остриём вниз и с силой воткнул его в землю между своими ногами, используя как барьер и точку опоры. Он оттолкнулся от рукояти, совершив прыжок с опорой, и его ноги взлетели в воздух. Левая нога, согнутая в колене, приняла на себя и отклонила в сторону укол первого копья. Правая нога, выпрямленная в мощном ударе, пяткой прилетела в лицо меченосцу. Послышался хруст носа и скул. Пока тот падал, Такеши, уже отпустив меч, приземлился в низкую стойку и всадил танто в пах второму копейщику. Тот взвыл, выпустив оружие.

Такеши выдернул короткий клинок, сделал кувырок назад к своему воткнутому в землю нодати, вырвал его из грунта и, не вставая во весь рост, сделал низкую, сметающую горизонтальную подсечку. Огромный клинок, двигавшийся с чудовищной скоростью, перебил ноги как падающему копейщику, так и следующему бандита, который только подбегал. Крики, кровь, падающие тела.

Каждое движение Такеши было экономичным, лишённым всякого излишества. Он использовал рельеф, использовал тела врагов как щиты, использовал их же импульс против них. Он не блокировал удары, если мог уклониться. Он не рубил доспехи, если мог поразить незащищённый пах, подмышку, шею, внутреннюю сторону бедра. Он дрался как хищник, знающий анатомию своей жертвы до последнего сухожилия. Бой был пугающим: хлюпающие звуки, хруст костей, хрипы, брызги тёплой крови, летящие на его поношенную одежду и лицо.

Он прорубился через первую волну, оставив за собой убитых или навсегда искалеченных. Остановился, чтобы перевести дыхание, которого, казалось, почти не потерял. Его серая накидка теперь была украшена тёмными узорами.

Разбойники отхлынули, ужаснувшись. Их было меньше на семь человек. Главарь бешено ругался, подталкивая своих людей.

— Он один! Один, черти! Окружите! Закидайте!

Тогда вперёд вышел тот самый бандит со странным прямым мечом. Он не выглядел испуганным. Его лицо было сосредоточенным, почти профессиональным.

— Отойдите, — коротко бросил он своим. — Я сам с ним справлюсь.

Он принял стойку. Не привычную для японских мечников стойку сёмен, а более низкую, с мечом, вытянутым чуть вперёд и в сторону, клинок параллельно земле. Это была не местная школа.

Такеши вытер тыльной стороной левой руки кровь с щеки. Его глаза сузились. Он впервые за весь бой внимательно, оценивающе посмотрел на оружие противника.

— Ну что же, — тихо сказал он, и в его голосе не было веселья. Была лёгкая усталость. — Давай посмотрим.

Бандит атаковал первым. Его удар был молниеносным. Прямой, резкий выпад, точно в центр массы. Скорость была ненормально высокой для простого разбойника. Такеши едва успел отвести свой нодати вбок, подставив плоскую часть клинка. Мечи встретились.

Раздался не обычный звон стали, а более высокий, вибрирующий, почти пронзительный звук. Искры, яркие и белые, брызнули из точки соприкосновения.

Такеши почувствовал это сразу. Вибрацию, бегущую по его клинку в руку. Необычайную твёрдость чужого лезвия. Его собственный нодати, клинок хорошей, но не выдающейся деревенской ковки, получил едва заметную, но глубокую зазубрину. Оружие бандита осталось безупречным.

Они разошлись. Бандит атаковал снова, серией коротких, точных, колющих ударов. Его стиль был чужим, механическим, лишённым изящества кэндо, но невероятно эффективным. Каждый удар был рассчитан на поражение жизненно важных органов. Такеши отступал, парируя, и с каждым блоком его нодати получал новые повреждения. С треском отлетели крошечные крошева от лезвия.

«Что это за сталь?» — промелькнуло в голове у Такеши. — «Откуда у горного сброда…»

Он не мог позволить себе долгую дуэль. Вокруг ещё стояли другие бандиты, готовые воспользоваться моментом. Нужно было менять тактику. Когда бандит сделал очередной выпад, Такеши не стал отбивать. Он резко сместил корпус, позволив острию пройти в миллиметре от его ребер, и, используя длину своего нодати, сделал широкий, мощный замах по оружию бойца. Он бил не лезвием, а плоской частью клинка, с максимальной силой, пытаясь выбить меч из рук противника.

Удар пришёлся по гарде. Раздался оглушительный лязг. Бандит ахнул, его пальцы на миг разжались. Такеши, продолжая движение, перехватил свой меч двумя руками и, сделав полный оборот, нанёс настоящий рубящий удар, снова по клинку врага, в его среднюю часть.

Раздался звук, похожий на удар по наковальне. Мечи выбили сноп искр. Прямой меч вылетел из ослабевших пальцев бандита и, описав дугу, упал в пыль, полностью целёхонький. Он даже не погнулся.

Бандит, оставшись без оружия, на мгновение замер, и в его глазах мелькнуло нечто большее, чем страх — недоумение, шок. Такеши не стал ждать. Остриё его нодати, уже изрядно повреждённое, оказалось у горла разбойника.

— Кто ты? — спросил Такеши тихо, так, чтобы слышал только он. — Где взял клинок?

Бандит только скривил губы. Раздался рёв главаря:

— Что встал?! Добивай!

Остальные разбойники, воспользовавшись паузой, снова ринулись в атаку, на этот раз все разом, отчаяние и жадность победили страх.

Такеши вздохнул. Ещё одна улыбка, на этот раз горькая и усталая, тронула его губы.

— Как же не вовремя…

Его лезвие дрогнуло и описало короткую дугу. Разбойник со странным мечом рухнул, хватая руками свою гортань. Такеши уже разворачивался навстречу новой лавине.

Бой продолжился, но теперь кое-что изменилось. Такеши уже не пытался экономить силы или сохранять дистанцию. Он вошёл в самую гущу, и его нодати превратился в свистящий смерч из стали и ярости. Он рубил, колол, отбивал. Его движения стали ещё быстрее, ещё безжалостнее. Казалось, он знал, откуда придёт следующий удар, ещё до того, как враг его начал. Он получал раны — неглубокий порез на плече, удар древком по ребрам, царапину на щеке от летящего осколка его же собственного клинка, который наконец не выдержал и сломался, отлетев на треть от острия после особенно сильного удара по шлему одного из бандитов.

Такеши не остановился. Он просто перехватил оставшуюся часть своего меча, как укороченное копьё, и продолжил бой. Он действовал теперь обломком и танто, его удары стали ещё более сокрушительными на короткой дистанции.

Через несколько минут всё было кончено. Те, кто остался в живых из бандитов, а их было человек пять-шесть, в ужасе бросились бежать в лес, оставив своих раненых и убитых. Среди трупов лежал и одноглазый бандит.

Тишина вернулась. Её нарушали только стоны, хрипы умирающих, тяжёлое дыхание Такеши и плач Каэдэ, прижавшейся к отцу.

Такеши стоял посреди поля боя, опираясь на обломок своего нодати. Он был покрыт грязью и кровью с головы до ног. Его одежда была изрезана в нескольких местах, под порезами виднелась бледная кожа и… ничего. Ни глубоких ран, ни сильных кровотечений. Только царапины, которые уже перестали сочиться.

Он тяжело дышал, но не от истощения, а словно отгоняя от себя что-то — адреналин, ярость, старую, знакомую боль. Он закрыл глаза на секунду.

— Ронин-сама… — тихо позвал Гендо. Старик подошёл, его лицо было бледным, но полным безмерной благодарности. — Вы… вы спасли нас всех. Мы вечно будем в долгу…

Такеши открыл глаза. И снова на его лице появилась та самая, лёгкая, скрывающая всё улыбка.

— Пустяки, Гендо. Вы уже расплатились сакэ и ухой, — он махнул рукой и пошёл к тому месту, где упал странный прямой меч.

Он поднял его. Клинок был тяжелее, чем казалось. Металл был каким-то… глухим, не таким звонким, как сталь. На гарде, под слоем грязи, он нащупал пальцами едва заметные насечки — не японские иероглифы, а какие-то угловатые, геометрические знаки. Совершенно незнакомые.

Такеши повертел клинок в руках, и его старая усталость в глазах на мгновение сменилась вниманием. Он посмотрел в сторону, куда сбежали уцелевшие бандиты, потом на клинок, потом на свои руки, на почти зажившие царапины.

— Интересно, — снова пробормотал он себе под нос, но на этот раз в его голосе не было ни любопытства, ни веселья. Была настороженность. Та самая, древняя настороженность зверя, уловившего на своём следу запах другого, незнакомого хищника.

Он обернулся к каравану, уже суетящемуся, перевязывающему раны, подбирающему свой скарб.

— Эй, Гендо! — крикнул он, и голос его снова стал беззаботным. — Вы же в столицу? Может, я вас всё-таки немного сопровожу? Знаете ли, дорога неспокойная. К тому же сакэ у вас, я смотрю, ещё осталось!

Он рассмеялся, высоко подняв странный трофейный клинок, чтобы все его увидели, но в его серых глазах смеха не было.