Бродяга и Сильфида. По ту сторону мира

Чарли Чаплин всегда говорил глобально, а его искусство понимал каждый. Но в каждом великом творчестве прячется что-то личное. Не то, о чём говорят в интервью. Когда мы находим эти моменты — кажется, что заглядываем в другую вселенную. И мы почему-то верим, что в ней всё могло быть иначе.

У него было много женщин. Их имена известны. И всё же — его выбор был непоследователен. Его женщины были и музами, и врагами. Он мог жениться по ошибке — и не жениться, когда любил. В этом — хаос. Но хаос не привел бы человека на вершину.

Говорят, за каждым великим мужчиной стоит великая женщина, что его создала. Но глядя на Чарли Чаплина, я понимаю — это не так. Его образ «Бродяги», ставший ключом к его звезде, не был создан в любовной драме, и он никак к ней не отсылает. Хотя на его жизнь женщины влияли, а его первая любовь и вовсе стала паттерном для поиска хрупкого, несбыточного идеала, образ Бродяги — творение его светлого гения.

Но я задумался: а не было ли в его жизни не «абстрактной музы», а реального человека, с которым он почувствовал зрелое единение — но не смог оставить её возле себя?

Их связи не найти в заголовках газет. О ней нет скандалов. Но между двумя фильмами, такими разными, как «Малыш» (1921) и «Золотая лихорадка» (1925) — что-то изменилось. Мы видим этот след, хотя не знаем — чей он.

«Малыш» (1921) — кино о боли, сиротстве, потере. Это исповедь ребёнка. Чарли спасает младенца, как будто спасает себя. Он еще смотрит на женщину глазами ребёнка, а не мужчины. Это глубоко. Лирично. Но ещё не зрелое чувство. Его герой — тот, кто всё ещё ищет мать, а не равную спутницу.

«Золотая лихорадка» (1925) — совсем другое. Это уже не исповедь, а признание в принятии жизни. Здесь появляется женщина не как идеал, не как воспоминание, а как реальность, с правом уйти, с правом не любить, с правом быть — собой. А он — сомневается. Ждёт. Терпит. Преображает свою боль в юмор. Он уже не дитя, он — одинокий философ, поэт судьбы, мужчина, научившийся молчать.

И в конце, его герой всё же обнимает героиню.

Что это? Констатация триумфа героя? Или манифест надежды автора?

А сцена, где он один в доме, и воображает, как танцуют булочки — это не гротеск. Это Чехов, или даже Достоевский. Но не Шекспир. Это жизнь, принятая как есть.

Значит, между этими фильмами что-то случилось. Кто-то вошёл в его жизнь. Кто-то, кто изменил его взгляд на одиночество, женщину, мир.

Она не стала героиней. Но после неё — его глубина стала иной.

Она могла быть: мудрее его; старше; не нуждаться в нём как в знаменитости; и, возможно, с ней он хотел быть на равных — но не смог. И если мы найдём её, то найдём не только её — мы найдём момент, когда Чаплин обрел свою глубину.

И я приглашаю вас к поиску. Ведь к чему бы мы не пришли — мы как минимум отдадим дань великому человеку. Возможно, взглянув на жизнь под другим углом. Потому что Чарли не создала женщина. Она — его изменила.