Бросок Тигра II. Тора! Тора! Тора!

Мы оставили отца Филиппинского национального возрождения в его дапитанской ссылке. Находясь под арестом, Рисаль добровольно предложил испанским властям службу в качестве врача на Кубе, где уже вовсю шло своё национально-освободительное восстание, одним из побочных эффектов которого стало резкое обострение эпидемической обстановки. Генерал-губернатор Бланко разрешил ему отъезд на Кубу для борьбы с желтой лихорадкой. 1 августа 1896 года Рисаль со своей гражданской женой Жозефиной покинул Дапитан, имея при себе рекомендательным письмо. Судя по всему, нарду с отвлечённым человеколюбием, важнейшим побудительным мотивом отъезда стало то, что Хосе Рисаль знал о подготовке восстания, однако считал его не только преждевременным, но и самоубийственным.

Рисаля арестовали по пути на Кубу в Испании и заключили под стражу в Барселоне 6 октября 1896 года. Позднее он был отослан назад в Манилу для суда по обвинению в связях с членами Катипунана. На протяжении всего путешествия он не имел постоянного конвоя и легко мог бежать, но намеренно не сделал этого. Во время заключения в форте Сантьяго, Рисаль написал манифест, в котором отмежевался от восстания и заявил, что для достижения реальной свободы филиппинцам сначала нужно образование и формирование национального самосознания. Впрочем, он не отрёкся от конечной цели революции — достижения Филиппинами независимости. Военный трибунал судил Рисаля за восстание, мятеж и заговор, в конечном счёте приговорив его к расстрелу. Стоит отметить, что процесс считали откровенным судилищем даже выдающиеся испанцы тех дней. До некоторой степени симпатизировал Рисалю генерал-губерантор Бланко. Возможно, благодаря его вмешательству казнь не состоялась бы, однако он отстранён от власти 13 декабря, под давлением консервативных сил. Новый генерал-губернатор Филиппин Камило де Полавьеха с ведома королевской семьи утвердил приговор. Сам Рисаль заранее, ещё в Дапитане, прокомментировал это так: «Я счастлив, что могу принести небольшую жертву за дело, которое считаю святым». 30 декабря Хосе Рисаля не стало. Его последними словами была цитата из Библии - «consummatum est!».

Накануне казни Рисаль написал своё знаменитое стихотворение прощания с любимой родиной и народом. Он спрятал рукопись внутри пустой керосиновой лампы и во время последнего свидания передал эту лампу сестре, шепнув: «Там, внутри…» Стихотворение не имеет названия, но обычно называется по первой строчке «Последнее прощай». Рисаль писал:

Прощай, мой дом желанный и солнце в ясной дали,

Жемчужина Востока, потерянный наш рай.

Пусть жизнь моя прервётся, умру я без печали.

И если б сотни жизней мне в будущем сияли, —

Я с радостью бы отдал их за тебя, мой край!

Родные Филиппины, я вас зову проститься,

Вы боль моя и мука, душа моя и плоть.

Я ухожу, оставив любовь, родные лица,

Туда, где над рабами палач не поглумится,

Где честь не есть проклятье, а правит лишь Господь.

Расстрел Хосе Рисаля.

31 декабря 1896 года, то есть на следующий день после гибели признанного вождя, произошло собрание ККК, целью которого было положить конец спорам, однако оно закончилось безрезультатно. 22 марта 1897 года на новом собрании в городе Техерос была провозглашена независимая Филиппинская республика и произошли выборы в революционное правительство, которые ещё более усугубили конфликт между двумя главными фракциями. Президентом был избран Эмилио Агинальдо, в то время как Бонифасио, по-видимому, уверенный в собственной победе, сначала поддержал проведение выборов, однако после того, как были оглашены результаты, объявил их недействительными. Кончилось всё печально. Прежний руководитель Катипунана попытался создать своё собственное революционное правительство, но был арестован сторонниками Агинальдо. 10 мая Андрес Бонифасио и его брат Прокопио были приговорены Военным советом Республики к смертной казни за мятеж и измену.

Между тем испанцы могли только посмеиваться на всей этой вознёй — они были и оставались хозяевами островов. Так что там ещё за новоявленные президенты? Агинальдо и его людей выбили из большей части Кавите, однако ему удалось, пользуясь благоприятными условиями местности, закрепиться в районе города Биак-на-Бато. Постепенно начался процесс институализации. 1 ноября 1897 повстанцы приняли свою конституцию. Республика — маленькая, но непокорённая - стала маяком для всех Филиппин, тысячи и тысячи людей постепенно привыкали к самому факту её существования. Понимая это, новый испанский генерал-губернатор, Фернандо Примо-де-Ривера (добавлю — не последний представитель знаменитой фамилии, фигурирующий в тексте настоящей главы), решил пойти на переговоры с Агинальдо. Их результатам стал так называемый договор Биак-на-Бато, подписанный 14-15 декабря 1897 года. Согласно ему Агинальдо и ещё 25 других лидеров революционного правительства получили 400 000 песо и обещания реформ, в обмен на что они прекратили борьбу и были высланы в Гонконг. Революционная армия должна была сложить оружие (на что Испания выделяла ещё 200 000 песо).

Бойцы Катипунана

Согласитесь, это на первый взгляд смотрится не очень красиво — да что уж там, скажем прямо: всё выглядит как откровенная торговля принципами и кровью павших. Сам Агинальдо ещё проявит себя в будущем как оппортунист — и можно допустить что у него сдали нервы: альтернативой переговорам была решительная атака испанцев, которая дорого бы им обошлась, но для деятелей республики Биак-на-Бато означала бы неминуемую смерть — в бою, или в виде казни за измену. Так что же, вожди Филиппинской революции с перепугу продали всех и вся? Автор этих строк рискнёт предположить, что в реальности дела обстояли несколько иначе. По всей вероятности Агинальдо и Ко связывали свои надежды с изменениями международной обстановки, о которой знали больше, чем могли бы предполагать относящиеся к бунтовщикам с пренебрежением испанцы.

С февраля 1895 года шла Война за независимость Кубы — несравненно более масштабная и изнурительная для Испании по сравнению с филиппинскими событиями (к 1897 году совокупная численность испанских сил на острове простиралась до 200 000 человек). Но главное — в неё всё более явственно и мощно вмешивалась третья сила в лице США. В рамках данной работы едва ли уместно будет производить детальный анализ внешней политики Соединённых Штатов рубежа XIX-XX веков, тех изменений, которые она в это время претерпевала, а также предпосылок и причин Испано-американской войны. Это — тема для самостоятельного отдельного исследования. Автор постарается сформулировать несколько тезисов-максим, объединив в них то, без чего нельзя обойтись, ведя дальнейшее повествование.

Прежде всего Вашингтону было необходимо тем или иным способом поставить на новую основу отношения со странами Европы, приведя их в соответствие актуальным реалиям и набранному США громадному экономическому весу. Несмотря на всё ещё огромную емкость внутреннего рынка, американскому крупному капиталу постепенно делалось тесно внутри признанных национальных границ. Яркий манифест, наглядная демонстрация могущества, окончательное утверждение принципов Доктрины Монро в формате прямого, опирающегося на силу, господства в Западном полушарии - лучше всего для этого подходила маленькая победоносная война. Вместе с тем, столкновение с действительно серьёзным противником было бы для Соединённых Штатов совершенно излишним - причём даже в случае выигрыша, поскольку подобный расклад вызвал бы не просто некоторую переоценку ценностей, но действительно нешуточную озабоченность в столицах Старого Света. А её следствием в свою очередь могли сделаться дипломатическая изоляция, провоцирующая перманентную напряженность и сопутствующую ей гонку вооружений. Конечным результатом же явилась бы настоятельная необходимость для правительства США выделять на протяжении существенно периода времени действительно серьёзные средства на сферу обороны и безопасности - сопоставимые в процентом отношении с теми, которые тратили европейцы. Между тем именно низкие расходы на «силовиков» в самом широком смысле слова позволяли администрации Соединённых Штатов успешно функционировать при сравнительно низком для большинства населения страны налоговом бремени.

Оптимальным противником стала бы европейское государство второго эшелона, не входящее в сложившиеся к концу столетия системы союзов (Тройственный и Франко-Русский), обладающая колониями в непосредственной близости от США - к примеру в Карибском бассейне, а также испытывающая экономические трудности, которые после первых поражений исключат переход противоборства в затяжную фазу. Испания подходила идеально по всем статьям. Куба бурлила в силу объективных внутренних причин, её не требовалось дополнительно «раскачивать», создавая основу для международного кризиса, инсургенты сами по себе успешно сковывали значительные массы испанских войск - и это положение сохранилось бы в случае начала войны. Целый ряд представителей крупного бизнеса Соединённых Штатов широко вёл на острове дела, имел там значительные активы. В общем, всё сходится в одну точку.

Испанская карикатура: США подкармливают свинью, олицетворяющую Кубинское восстание, сахарной свёклой, которая сыпется из шляпы с надписью «Сахарные синдикаты».

Ещё в период президентства демократа Гровера Кливленда Уильяма Мак-Кинли были предприняты первые шаги в сторону вовлечения США в Кубинскую войну за независимость. За менее чем двухлетний срок в 1895-97 годах состоялось свыше 60 экспедиций американских волонтёров для поддержки восстания. Люди, принимавшие участие в этих предприятиях, в подавляющем большинстве не имели никакого отношения к правительству Соединённых Штатов - явного, или же скрытого. Они действовали на свой страх и риск: кто-то из искреннего чувства солидарности, другие - желая радикально изменить свою жизнь, преуспеть и прославиться. Это было вполне в традиции для США: группы искателей удачи, состоящие из янки (и дикси, когда те ещё составляли отдельную этнокультурную общность), участвовали в разного рода конфликтах на территории Центральной Америки с середины XIX века. Однако если прежде они были не более и не менее, чем простыми авантюристами и мечтателями, то теперь у них за спиной стал маячить грозный призрак, а их усилия, вместо безразличия, начали встречать негласную поддержку со стороны властей.

Карикатура из журнала Пак, посвящённая Кубинской войне за независимость. Примечателен посыл: несчастную Кубу требуется срочно спасти не только он дурного испанского управления, но и от анархии.

В декабре 1896 года Гровер Кливленд заявил , что США не проявят безграничного терпения по отношению к Испании. Сменивший его на посту президента республиканец Уильям Мак-Кинли в своем первом Ежегодном послании 1897 года пошёл ещё дальше и открыто заявил, что США могут быть вынуждены вмешаться перед лицом продолжающихся репрессий испанцев. Мадрид вынужденно проявлял толерантность по отношению к таким вот достаточно явным посягательствам на свой государственный суверенитет. В ноябре 1897 Испанией официально была объявлена амнистия всем политзаключённым, а также предоставлено всеобщее избирательное право для кубинцев мужского пола старше 25 лет. Однако уступки испанцев мало что меняли: предоставить Кубе независимость они были не готовы, а Вашингтон, пожалуй, только в этом случае мог бы отказаться от войны. Знали ли обо всём вышеизложенном на Филиппинах? Да. Понятно, немногие - но лидеры Катипунана, бесспорно, находились в их числе. Этим людям должно было хватить политического чутья, чтобы уловить характерный аромат надвигающейся грозы.

А теперь взглянем ещё раз с этих позиций на условия Договора Биак-на-Бато. 25 высших руководителей ККК в безопасности покидали Филиппины и оказывались вне зоны досягаемости правительства и вооруженных сил Испании. Вместе с тем, Гонконг - это всё ещё достаточно близко, чтобы «держать руку на пульсе», благо после ликвидации Республики Биак-на-Бато боевые действия на островах отнюдь не прекратились. Отдельные группировки восставших продолжали сопротивляться. Кто из них реально, а кто условно разорвал контакты с прежними руководителями - вопрос на миллион. Один из из лидеров оставшихся на Филиппинах инсургентов - генерал Франсиско Макабулос даже вновь сформировал временное правительство под именем Центрального исполнительного комитета. У Агинальдо и Ко сохранялось политическое влияние, полученные от Примо-де-Риверы деньги позволяли им держать себя так, как это подобает властям в изгнании, а не просто кучке беглецов. Они, что называется, сразу бросились бы в глаза всякому заинтересованному лицу. Агинальдо и Катипунану в целом оставалось лишь дождаться его появления. И надолго этот процесс не затянулся…

До Перл- Харбора с накрученным вокруг него густым клубком конспирологии, прежде потопления Лузитании и «телеграммы Циммермана» был взрыв броненосного крейсера Мэн в Гаванской бухте. Служивший с сентября 1895 года корабль в январе 1898 года был направлен на Кубу для защиты американских интересов в связи с гражданскими волнениями и восстанием против испанского владычества. Во всяком случае так звучала официальная формулировка. И уже к ней можно задать ряд вопросов. Например, почему именно в начале 1898 с точки зрения руководства США возникла необходимость «защищать интересы» янки на острове с использованием военно-морского флота? Если в 1895-1896 годах повстанцы предпринимали попытки взять под свой контроль центральную и западную части Кубы, даже организовали нечто вроде наступления, то к исходу 1897 испанцы оттеснили борцов за независимость в восточные провинции Камагуэй и Ориенте. В сельской местности инсургенты по-прежнему активно действовали и позднее, однако подавляющее большинство граждан Соединённых Штатов проживало в городах, так что им в общем-то мало что угрожало. Далее, неясно и то, каким образом появление Мэна в кубинских водах могло поспособствовать их дополнительной защите. Никто и ни при каких обстоятельствах не позволил бы команде броненосного крейсера высадиться на острове с оружием в руках, а сам по себе корабль, стоя на рейде, способен был разве только вызвать у проживающих в испанской колонии янки прилив патриотического чувства.

Так или иначе, 25 января 1898 в 11:00 по местному времени Мэн прибыл в порт Гаваны. А спустя три недели - 15 февраля того же года - взорвался там же при не выясненных до конца обстоятельствах. Носовую часть судна буквально разнесло на кусочки, так что оно очень быстро осело на дно. Катастрофа унесла жизни 266 человек, то есть более чем 2/3 экипажа. Впрочем, все старшие офицеры уцелели, поскольку их каюты находились в кормовой части, располагавшейся дальше всего от взрыва. Мэн затонул на относительно небольшой глубине - всего 14 метров, так что большая часть есть надстроек оставалась над водой.

Обломки броненосного крейсера Мейн

Первичный анализ острова корабля, а также опрос свидетелей позволили установить: в носовых погребах одновременно сдетонировали более 5 тонн пороховых зарядов. Этот факт признаётся достоверным практически всеми. А вот дальше - разноголосица.

Официальное расследование гибели крейсера проводилось дважды - сначала непосредственно по горячим следам в 1898, затем при его подъёме в 1910. И выводы в первом и втором случаях заметно отличались. Комиссия, составленная американской стороной вскоре после трагедии, пришла к заключению, что причиной гибели корабля стал внешний взрыв - торпеды или мины. И тогда же её решение подверглось резкой критике как политизированное, поскольку подразумевало однозначную виновность испанцев, едва ли не намеренный акт агрессии с их стороны, соответственно оправдывая силовые «контрмеры» США. В 1910 остов Мэна осмотрели водолазы. Их участие позволило развенчать часть утверждений образца 1898 года, но полной ясности не внесло - дело значительно осложняла масштабная коррозия корпуса крейсера.

Уже в наши дни энтузиасты предпринимали попытки моделирования и реконструкции драматических событий. В 1976 году организовал частное расследование инцидента американский адмирал Хайман Риковер. В 2002 году специальную передачу об инциденте с Мэном выпустил в эфир телеканал History Channel. Сейчас наиболее вероятной причиной гибели корабля считается пожар в угольном погребе, приведший к детонации расположенного рядом погреба 6-дюймовой артиллерии. В целом, с теми или иными нюансами, подавляющее большинство компетентных исследователей второй половины XX-XXI веков склоняются к версии о несчастном случае. Что ж, примем, что это и вправду было так. Пускай. Нет никаких доказательств тому, что броненосный крейсер Мэн был взорван агентами американского правительства, чтобы спровоцировать волну народного возмущения против Испании. Однако это не отменяет фундаментальной истины - весь поход Мэна от начала и до конца являлся большой провокацией. Дядюшка Сэм не рассчитывал на взрыв, не собирался жертвовать судном и людьми на нём, но вот в том, что нечто произойдёт, надо думать, не сомневался. Других рациональных причин для Мэна торчать в гаванском порту элементарно не наблюдается.

Американская агитка: «Помни Мэн и не забудь про голодающих кубинцев!». Шокированный и гневный Дядюшка Сэм определённо собирается действовать.

За февраль и март 1898 года американское общественное мнение было в достаточной степени разогрето прессой. 11 апреля в своём послании к Конгрессу президент США Мак-Кинли предложил - естественно вне прямой связи с Мэном - открыто вмешаться в события на Кубе. Неделю спустя Конгресс решил, что Соединённые Штаты должны предложить Испании вывести войска с Кубы и признать её независимость, причём в случае отказа Мадрида президенту предлагалось употребить для достижения этой цели вооружённые силы. Испанцам был дан срок до 23 апреля для официального ответа, однако уже 22 числа ВМС США начали морскую блокаду Кубы. В ответ на это Испания 23 апреля объявила Соединённым Штатам войну.