Брюхоносец

Смерть — это дверь.
Одни выходят к свету,
другие — в тьму.
А третьи… третьи застревают в косяке.
— из учения ордена Света Айроса.

Воздух у кромки Эльсфордского леса был холодным и прозрачным, пахнущим прелой хвоей, влажной землёй и дымом сотен походных костров.

Северная армия Айросгарда раскинула свой временный лагерь на поле, последнем рубеже перед Траморгором. В центре, вокруг раскрашенных гербами палаток командиров, царила деловая суета: курьеры, оружейники, жрецы Айроса с их светящимися амулетами, готовились к предстоящей битве. Но на периферии, у скромных костров простых солдат, царила иная атмосфера — напряжение, приправленное усталостью и попытками его заглушить.

У одного такого костра, сложенного из сыроватых веток, которые дымили больше, чем горели, сидел знаменосец Алрик. Он поджал колени к подбородку, чувствуя, как холод проникает сквозь его поношенный синий плащ. В руках он вертел простую деревянную ложку, так и не притронувшись к похлёбке в походной миске. Жирный пар от неё пах луком и солониной — обычный армейский ужин, который сегодня казался ему совершенно несъедобным.

Рядом, на чурбаке, восседал старый Борвин, чистивший точильным бруском свой огромный, испещрённый грубыми рунами двуручный меч. Каждое движение скребущего металла было размеренным, почти медитативным. От этого равномерного скрежета по коже Алрика бегали мурашки.

— Не накручивай себя, щенок, — хрипло бросил Борвин, не отрывая глаз от лезвия. — От страха желудок сжимается. Поешь. Завтра сила понадобится.

— А если… если завтра не начнётся? — тихо спросил Алрик, глядя в чадящее пламя.

Из темноты за костром раздался короткий, сухой смешок. Это была Элиас, лекарь из вспомогательного отряда. Он, вернее, она — Алрик всё ещё не мог привыкнуть, что женщина в рваной коже и с амулетом Тэры на груди может быть так же спокойна перед лицом неизвестности, — разбирала и чистила свои инструменты: узкие скальпели, пилочки, пинцеты. В огне их сталь отливала зловещим блеском.

— Начнётся, знаменосец, — голос её был негромким, но чётким. — Лес молчит. Слишком уж молчит. Птицы не поют, зверья не слышно. Они там. Чуют добычу. Ждут своего часа.

— А чего ждать-то? — вклинился молодой широкоплечий пехотинец по имени Гарн. Он начищал до зеркального блеска нагрудник своей латной бригандины, и его движения были резкими, нервными. — Вышли бы да дрались! А то сидим, как овцы на заклании!

— Молчи, глупец, — проворчал Борвин. — Ты с Порождениями Теней не сталкивался. На Войне Пепельных Рек я видел. Они не как люди. Им не нужны построения, не нужна тактика. Они ждут, пока страх сделает свою работу. Пока твоя собственная фантазия не нарисует в каждой тени чудовище. Потом, когда нервы на пределе… вот тогда и хлынут.

Алрик невольно вздрогнул и оглянулся на лес. Между стволами древних дубов лежала абсолютная, непроглядная тьма. Казалось, она впитывает в себя сам свет костров, становясь только гуще. Он представил, как из этой тьмы медленно выползает что-то бесформенное, с горящими угольками глаз. И снова отвернулся к огню, пытаясь согреться.

— Говорят, у них там, в глубине, что-то есть, — тихо, почти шёпотом, сказал другой солдат, старый лучник, заворачивая тетиву лука в жирную тряпицу. — Сердце тьмы. Оно пульсирует. И от этой пульсации они и плодятся, и силу черпают.

— Брешешь, старик, — отмахнулся Гарн, но в его голосе уже не было прежней бравады.

— Не брешу, — настаивал лучник. — Уши-то у меня ещё работают. Иногда, в самую глухую пору ночи, если ветер с леса дует… слышится. Бу-ум… Бу-ум… Как будто земля под лесом дышит. Тяжело и грязно.

Алрик невольно прислушался, но слышал только треск костра и далёкий вой ветра. И всё же ему показалось, что где-то на грани слышимости действительно есть ритм — глубокий, медленный, словно бьётся сердце великана, похороненного заживо под лесом.

Воцарилось тягостное молчание. Только потрескивал костёр да скрежетал брусок Борвина по стали. Каждый погрузился в свои мысли.

Алрик вспомнил свой тихий городок далеко на севере, мастерскую отца-бондаря, запах стружек и сосновой смолы. Он вспомнил, как мать, плача, пришивала к его плащу оберег — вышитого серебряной нитью сокола, символа свободы. «Он тебя сбережёт, сынок», — сказала она тогда. Он потянулся рукой под плащ, нащупал вышивку. Ткань была грубой, нити холодными.

— Что делать-то, если… если они пойдут? — снова спросил он, уже не надеясь на утешение.

Борвин наконец отложил брусок и поднял на юнца свои выцветшие, пронзительные глаза.

— Держать строй, щенок. Всегда держать строй. Щит к щиту. Если строй порвут — ты уже мёртв. Только не сразу. — Он тяжело вздохнул. — И молись. Молись своему Ярчайшему. Может, услышит. А может, и нет. Но от молитвы на душе хоть немного легче.

Элиас аккуратно уложила инструменты в кожаный валик.

— А я буду молиться Тэре, Матери Пепла, — сказала она просто. — Чтобы смерти были быстрыми. Чтобы души не застряли в этом кошмаре.

Со стороны офицерских палаток донёсся резкий окрик, заглушённый полотном. Там решали судьбы. Где ставить лучников, куда бросить резерв, как долго продержатся зачарованные щиты Светоносцев. Здесь же, у костра, решали куда более простые, но оттого не менее важные вещи: как прожить эту ночь. Как не сойти с ума от ожидания.

Алрик наконец заставил себя съесть ложку похлёбки. Она была холодной и безвкусной. Он посмотрел на своих спутников: на сурового Борвина, на спокойную и печальную Элиас, на вспыльчивого Гарна, на суеверного старого лучника. Они были такими разными. Завтра, возможно, им предстояло умирать вместе. Эта мысль была настолько чудовищной, что её нельзя было удержать в голове. Он снова отогнал её.

Он укутался в плащ, лёг на сырую землю, подложив под голову свёрток с немудрёными пожитками. Над ним простиралось чёрное, беззвёздное небо, затянутое дымом и низкими тучами. Где-то вдалеке завыл ветер, зашелестел листвой на краю леса — единственный звук, нарушавший гнетущую тишину.

Алрик закрыл глаза. Он пытался молиться, но слова путались. Вместо молитвы в голове звучали только слова Борвина: «Если строй порвут — ты уже мёртв. Только не сразу».

И эта ночь тянулась бесконечно, наполненная страхом, дымом костров и тяжёлым, выжидающим дыханием леса. Он сидел, слушал рассказы старых воинов, смотрел на языки пляшущего пламени, которые упорно пытались растопить ледяную дрожь в его груди. Голоса вокруг становились всё тише и дальше — Борвин что-то бурчал про осадные машины времён походов Пепельных Рек, Элиас тихо перебирала травы в своём походном мешке, а Гарн уже храпел, свалившись на бок. Веки Алрика становились тяжёлыми, свинцовыми. Тепло костра, усталость и нервное истощение взяли своё. Мысли о завтрашнем дне расплылись и утонули в тёплом, чёрном вакууме. Он заснул, подложив под голову свёрток с пожитками, в последний раз в своей жизни видя обычный, пусть и тревожный, сон.

Тьма. Тишина. А потом — удар.

Его разбудил не свет. Не оклик. Даже не тот самый низкий гул из леса, о котором говорил старый лучник.

Его разбудил рык. Не звук, а физический удар по воздуху, низкий, содрогающий землю под ним рёв, в котором слились тысячи голосов — скрежет, визг, хрип и безумная, всепоглощающая ярость. Он шёл со стороны леса, и казалось, само небо над чащей треснуло, выпуская наружу звуки преисподней.

Алрик дёрнулся, пытаясь вскочить, но одеяло-плащ запуталось в ногах. И в этот миг в его бок, чуть повыше пояса, врезался тяжёлый, грубый сапог.

— Вставай, сонная тварь! Знамя! Знамя, подними!

Над ним, очертившись на фоне внезапно кроваво-багрового неба, стоял Борвин. Старик был уже почти в полной экипировке. Его латный нагрудник болтался на ремнях, но шлем с носовой стрелкой был уже надет, делая его лицо безжалостной железной маской. В одной руке он держал свой двуручник, в другой — щит. Его глаза, видимые в прорези шлема, были дикими, налитыми той же первобытной тревогой, что висела в воздухе.

Алрик соскочил, как ошпаренный, забыв и о плаще, и о достоинстве. Он споткнулся о чурбак, опрокинул стоявшую на земле пустую жестяную кружку, наступил в холодную похлёбку из опрокинутой миски. Всё его существо было одним сплошным воплем паники. Знамя. Где знамя?

— Там, олух! — Борвин ткнул мечом в сторону, не глядя, и ринулся прочь, к уже формирующимся в темноте шеренгам.

Алрик метнулся взглядом. У дерева, к которому он прислонил древко на ночь, его не было. Паника нарастала, сжимая горло. И тогда он увидел. Знамя роты «Серебряного Сокола» — синее полотнище с вышитой птицей — валялось в грязи, на него уже наступили несколько пар сапог. Кто-то в спешке сбил его.

Сердце Алрика упало куда-то в пятки. Он бросился вперёд, скользя, падая на колено, выхватывая древко из подножной грязи. Холодное дерево обожгло ладони. Он встал, держа знамя в трясущихся руках, и поднял его. Синий стяг, облепленный комьями земли, обвис, казался жалким и беспомощным на фоне того кошмара, что начинался вокруг.

Теперь он видел. Видел всё.

Лагерь, ещё несколько минут назад живший размеренной, тревожной жизнью, теперь был муравейником, в который воткнули палку. Солдаты бежали к своим позициям, на ходу застёгивая ремни, натягивая шлемы. Офицеры орали, пытаясь построить людей. Слышался лязг стали, треск барабанов, бьющих тревогу, и над всем этим — нарастающий, как прилив, чудовищный рёв из леса. Воздух переменился. Теперь он был густым, липким, пропитанным запахом страха, пота и… чем-то новым. Сладковато-гнилостным. Запахом Порождений.

Алрик стоял, прижимая древко к груди, чувствуя, как его колени предательски подрагивают. Он увидел, как мимо него промчалась Элиас, её сумка с инструментами была перекинута через плечо, лицо бледное, но сосредоточенное. Она даже взглядом его не удостоила. Увидел, как Гарн, ещё минуту назад храпевший, теперь с диким оскалом вгрызался зубами в ремень, затягивая пряжку нагрудника, и бежал к строю копейщиков.

Знамя. Он должен держать знамя высоко. Чтобы его видели. Чтобы знали, где свои. Чтобы командование в тылу видело — там ещё есть живые, ещё можно рассчитывать на них.

Он сделал шаг вперёд, к месту, где уже выстраивались в линию его товарищи. Его сапог хлюпнул во что-то мягкое — в оставленную кем-то тёплую похлёбку. Кружка, которую он опрокинул, одиноко покатилась по земле.

Последние следы сна, последние крохи уюта и иллюзий были растоптаны в грязи. Начинался рассвет. Рассвет Траморгора, который был окрашен не в золото и розовый, а в багровое и чёрное.

Алрик стоял, прижимая древко знамени к груди, и всё, что он видел вокруг, не укладывалось в понятие „бой“. То, что обрушилось на их строй из чёрной чащи, не было армией. Это было извержение самого Хаоса на землю.

И в этот миг мир для него сжался до размеров синего полотнища в его руках и узкой полоски земли перед строем. Он не видел всего поля — лишь клубящийся дым, мелькающие тени, вспышки странного света. Воздух гудел, как гигантская раковина, приложенная к уху, и в этом гуле тонули отдельные крики, лязг, хруст. Запах — сперва просто грязи и пота — сменился на сладковатый, тошнотворный, от которого слезились глаза. Это и был запах Порождений, запах самого Хаоса, ворвавшегося в их мир.

Алрик прижал древко к груди, губы его шептали забытую молитву. Он увидел, как впереди яркой звёздочкой вспыхнула и стала подниматься в небо душа павшего жреца. «Айрос Все Ярчайший, спаси нас…» — успел он подумать, прежде чем каменное ядро сбило его с ног. Он упал в какую-то траншею, а сверху его прикрыло знамя.

Молитва оборвалась.

Когда он очнулся, битва уже сместилась ближе к деревне. Он лежал, смотря на серое небо, и не понимал, что здесь происходит. Затем, как по щелчку пальцев пришло осознание. Знамя! Его нужно держать поднятым.

Он вскочил, схватил древко, и начал поднимать его. Из клубов дыма на него метнулась тень — гигантский паук, чьё брюхо было усеяно человеческими лицами с остекленевшими от ужаса глазами. И вместе с его появлением Алрик почувствовал тот самый пульс — теперь он бился не в лесу, а прямо здесь, в груди чудовища, отдаваясь в каждой его клетке.

Бу-ум… Бу-ум…

Ржавый коготь, острый как пика, вонзился Алрику в горло. Боль была мгновенной и жгучей, а края раны почернели, будто тлен коснулся их.

Алрик не успел даже вдохнуть. Его тело, ещё дёргаясь в конвульсиях, было подхвачено, разорвано и поглощено чудовищем с нечеловеческой жадностью. Сознание знаменосца погрузилось в кромешный мрак.

Не было боли. Не было света. Был лишь стремительный, всесокрушающий водоворот, затягивающий его «я» вглубь, в липкую, тёплую, бьющуюся тьму. Оно длилось вечность или мгновение — узнать было невозможно. Чувства исчезли. Осталось только падение.

А затем падение прекратилось. И из небытия, медленно и мучительно, как из густой смолы, начало вытягиваться первое, смутное ощущение.

Сколько это длилось — мгновение или вечность? Он не знал. А когда тьма начала рассеиваться, первым пришло не зрение, а ощущение: чужое, огромное, живое.

— Где… где я? — Испуганные глаза юноши озирались по сторонам.

Это не могло быть правдой. Это был бред. Лихорадочный кошмар раненного сознания, которое ещё не поняло, что тело умерло. Да, точно. Он же был ранен. В горле… там была жгучая боль, а теперь… онемение. Он в полевом лазарете, под дурманящими отварами лекарей, и ему снится этот бред. Снится из-за боли и страха.

Он чуть сдвинул головой, пытаясь очнуться, стряхнуть наваждение. И уткнулся взглядом в плоть. В жирную, покрытую редкими чёрными волосками, пульсирующую плоть, в которую было врощено его лицо по самые скулы. А в сантиметре от него, отделённое лишь гребнем огрубевшей кожи, было другое лицо. Седая щетина, морщины, пустые, мутные глаза, смотрящие в никуда.

А за ним — другие лица, выросшие из плоти паука. Они шевелились, озирались, пускали слюни… кричали. Он посмотрел в другую сторону — тоже самое. Лица, лица, лица — насколько хватало глаз — торчащие на брюхе паука, проросшие сквозь его щетину. И он — один из них, один из сотен, а может тысяч.

«Нет, — пронеслось в голове Алрика, и в этом слове была вся его юность, вся наивная вера в то, что мир не может быть настолько чудовищным. — Нет-нет-нет-нет. Это сон. Я сплю. Сейчас проснусь. Надо просто… проснуться!»

Он попытался зажмуриться, изо всех сил. Сжать веки. Но веки слушались плохо, будто онемели. Он почувствовал, как его ресницы трутся о влажную, липкую поверхность… того, к чему он был прикреплён. Сквозь сомкнутые веки пробивался тусклый свет, и он видел не внутренность своих век, а кровавую пелену этого мира. Он попытался дёрнуть головой сильнее, чтобы встряхнуться, — и почувствовал, как кожа на его щеках болезненно натянулась, он чувствовал как его она срослась с монстром.

Паук двинулся, и мир вокруг запрыгал. Алрик увидел под собой землю, заплывшую грязью и кровью, мелькнули обломки щита. Он ощутил лёгкое головокружение от движения, почувствовал, как ветерок дует на его лоб. Слишком реально. Слишком много деталей. Во сне так не бывает. Во сне всё прыгает и нет таких… телесных ощущений. Онемения в сросшихся краях лица. Давящей тяжести всего этого массивного существа.

Монстр рыгнул, и Алрик почувствовал спазм, прокатившийся по гигантскому телу, частью которого он был. Из какой-то щели ниже вывалились кости, комки ткани, клочья синей и алой материи, куски дешёвых лат. Его лат. Его одежды. Его кости. Его плоти.

Лёд тронулся где-то глубоко внутри, в том месте, где живёт душа. Это не было осознанием. Это был предвестник паники, которая вот-вот разорвёт его разум на куски.

«Нет, — снова залилась мысль, уже слабее. — Это галлюцинация. От яда. От того когтя. Он был ядовит. Да. Я отравлен, и мой мозг умирает такими картинками. Сейчас всё потемнеет, и будет конец. Или я очнусь».

Невдалеке старый солдат в проржавевших доспехах, отчаянно рубился своим двуручным мечом, разрисованным грубыми рунами. Они вяло светились при каждом попадании по тварям и были почти бесполезны. Только привлекали их внимание.

— Не поддаваться! Держаться! — хрипел он, отсекая щупальце, пытавшееся обвить его шлем. Но тварь даже не среагировала на потерю конечности. Из культи вырвался сноп чёрных, жирных червей, которые тут же впились в его латные перчатки, проедая сталь, нанесённые на них руны и плоть. На коже там, где они проползали, оставались чёрные, гнилостные пятна. Солдат закричал — не от боли, а от ужаса, когда увидел приближение паука с человеческими лицами на брюхе.

Паук опустился брюхом на него, и лицо Алрика с силой вдавилось во что-то тёплое, скользкое, полное упругих тканей. Он открыл глаза, которые зажмурить уже не мог. Он увидел в сантиметрах от своего носа багровые петли кишок, обрывки рёбер, клочья седых волос на коже. Он почуял запах — медный, сладковатый, отвратительный запах свежевскрытых внутренностей.

И тогда соседние с ним лица, ожили. Их рты раскрылись, челюсти судорожно дёрнулись, и они с низким, чавкающим урчанием вытянулись вперёд, вгрызаясь в плоть, разрывая её.

Инстинкт, ужас, отвращение — всё смешалось в Алрике в один спазм. Его собственный рот открылся, его горло сжалось, его желудок (или то, что он считал желудком) судорожно выплюнул наружу всё, что в нём было.

Но вместо рвоты из его нового рта вылилась струя едкой, жгучей кислоты. Она с шипением полила кости старого солдата, растворяя их, превращая в пенящуюся кашу. Алрик почувствовал вкус этой кислоты на своём языке — металлический, обжигающий.

Это было ощутимо. Это было настолько реально, так физиологично, что никакой сон, никакая галлюцинация не могли этого имитировать.

Он закрыл глаза и заплакал. Не из глаз — слёзные протоки, казалось, высохли или стали частью другой системы. Он заплакал изнутри. Тихим, безутешным воем души, которая наконец-то, с запозданием в несколько вечностей, поняла.

Это не сон. Это хуже. Это навсегда.

— Убейте меня… — прошептал он уже без надежды, голосом, полным краха всех его миров. — Убейте…

Но его голос, слабый и жалкий, тонул в рёве продолжающейся битвы, в чавкающих звуках пиршества, частью которого он теперь был. И не было никого, кто мог бы его услышать. Никто, кроме его новых соседей.

И вдруг — тишина. Не в битве, а в его голове. Чей-то чужой, усталый голос отозвался:

«Поздно, мальчик. Мы все здесь хотели умереть. А теперь — только это.».

Алрик открыл глаза и впервые по-настоящему увидел их. Сотни лиц. Сотни пар глаз. Сотни проклятых душ, которые на секунду отвлеклись от еды, и смотрели на него в ответ.

Затем, одно за другим, лица вернулись к прерванному занятию.