Брызги шампанского

Есть вещи, которые на первый взгляд кажутся слишком лёгкими, чтобы быть серьёзными. Они вспыхивают, искрятся, легко входят в разговор, становятся украшением праздника, жестом, привилегией минуты, чуть ли не прихотью. К таким вещам многие по привычке относят и шампанское, и слова. Про шампанское скажут: пузырьки, праздник, звон бокалов, жеманство, золотистая пена, не более. Про слова — ещё проще: они ведь у всех есть, всякий ими пользуется, как ложкой, дверной ручкой или лестницей; что же тут может быть по-настоящему таинственного. Но именно в этом и скрыта одна из самых тонких человеческих ошибок: мы почти всегда недооцениваем то, чем пользуемся ежедневно и что кажется слишком доступным, чтобы быть чудом.

В самом деле, что такое шампанское, если смотреть на него сухо, без воображения? Несколько разрешённых сортов винограда, строгая земля, климат, труд, терпение, бутылка, пробка, давление, выдержка. Даже главные сорта, вокруг которых строится привычное представление о шампанском, можно пересчитать по пальцам; при этом сама апелласьон Champagne допускает семь разрешённых сортов, хотя исторически и практически основа действительно держится прежде всего на трёх — Chardonnay, Pinot Noir и Meunier. Внутри региона всё ещё сильнее дробится на различия участков, деревень, крю, лет, экспозиций склонов, техник прессования, выдержки, дозажа, стиля дома; и потому один и тот же сорт, названный одним и тем же словом, никогда не бывает буквально тем же самым вином. Даже сама шампань как культурная реальность выросла именно из искусства соединять разное — разные вина, разные участки, разные годы — в такую целостность, которая уже не сводится к сумме частей. Ещё в XVII веке Дом Пьер Периньон одним из первых увидел, что разные вина и разные cru могут не мешать друг другу, а взаимно восполняться, и что продуманный assemblage способен породить более стройное, уравновешенное и высокое качество. Позже эта идея соединения стала сердцем всей традиции.

Но разве не это же происходит со словами?

Что такое слово само по себе? Звук. Воздушный толчок. Колебание. Условный знак, маленький, почти невесомый мостик между одним сознанием и другим. Оно не весит ничего; его нельзя положить на ладонь; его нельзя, как виноградную гроздь, рассмотреть на свет. И всё же судьба человека зачастую решается именно тем, какое слово он услышал однажды в нужный или роковой час. Утешение не измеряется килограммами. Приговор тоже. Признание в любви не имеет плотности металла, но иной раз сдвигает всю жизнь сильнее, чем поезд, война или переезд. Человеческое существование вообще в странной степени состоит из невидимого: из памяти, ожидания, смысла, стыда, обещания, имени, интонации. И слово среди этих невидимостей — самый деятельный элемент. Оно подобно дрожжам, которые нельзя увидеть в готовом бокале, но без которых не возникнет ни пены, ни игры, ни того внутреннего движения, ради которого и начинается всё дело.

Как создаётся шампанское? Не мгновенно и не в шуме. Прежде всего требуется строгая дисциплина материала. Урожай ограничивают, чтобы сохранить качество; виноград собирают с тщательностью почти ритуальной; прессование делит сок на фракции, и уже здесь начинает определяться характер будущего вина. Потом следуют осветление, ферментация, а затем тот решающий момент, когда отдельные вина, прежде разделённые по сортам, участкам, резервам и годам, становятся предметом тончайшего искусства смешения. Потом — бутылка, liqueur de tirage, вторичное брожение, prise de mousse, медленное рождение пузырьков; затем годы на осадке, автолиз дрожжей, постепенное появление более сложных, зрелых тонов; потом remuage, когда осадок собирают к горлышку, и dégorgement, где холод и внутреннее давление решают судьбу последней мутности; и наконец dosage — последний штрих, иногда почти незаметный, но способный склонить всё выражение вина в ту или иную сторону. Даже внутри бутылки шампани живёт сила, которую мы не замечаем сразу: давление в ней обычно около пяти-шести бар, и весь этот упорядоченный напор удерживается тонким, выученным равновесием формы и ремесла.

Хорошая речь рождается почти так же.

Сначала есть сырой материал опыта: впечатления, переживания, чтение, боль, наблюдение, молчание. Потом — внутреннее брожение, когда неясное начинает искать форму. Потом — отбор. Ведь речь, как и вино, страдает от избытка ничуть не меньше, чем от бедности. Надо отсечь грубое, мутное, случайное. Надо выбрать, где оставить живую кислотность мысли, а где смягчить её; где не дать чувству расплескаться, а где, напротив, не задавить его сухой рассудочностью. Потом наступает assemblage: человек соединяет в одной фразе личную память, заимствованный образ, культурный отголосок, настроение момента и ожидание слушателя. И если всё это сошлось, то рождается не просто предложение, а целое внутреннее вино — с телом, ароматом, послевкусием, со своей тишиной после произнесения.

Оттого и смешно всякий раз, когда кто-нибудь снисходительно говорит о словах: мол, слова — это всего лишь слова. Ничего подобного. Слова — не “всего лишь”. Они никогда не бывают “всего лишь”, если попали в живую ткань судьбы. Ребёнок ещё не понимает экономики, права, богословия, геополитики и эстетики, но отлично понимает тон фразы: “ты молодец”, “ты мешаешь”, “я в тебя верю”, “ничего из тебя не выйдет”. Этими короткими речевыми ударами закладываются такие пласты личности, которые потом годами принимают за характер, судьбу или даже природу. Семья держится не только на верности, совместном быте и доходах. Она держится ещё и на языке. На том, как люди здороваются утром, как спорят вечером, какими словами благодарят, какими молчат, какими ранят. Нередко развод начинается задолго до юридических бумаг — в тот момент, когда из дома исчезает уважительный язык. И наоборот: иной брак спасается не чудом, а тем, что один человек находит наконец точные слова, которые снимают вину с другого, не снимая ответственности, и возвращают в комнату воздух.

В быту это видно даже яснее, чем в истории. Мать ставит на стол чай и зовёт взрослых детей. Вроде всё обыкновенно: хлеб, суп, усталость после дня, немного новостей, немного жалоб. Но в одной семье этот стол — просто место физического насыщения, а в другой — центр смысловой гравитации, где людям дают почувствовать, что их жизнь замечена. Разница создаётся не богатством сервировки, а речевым климатом. Одна хозяйка спрашивает: “Ну что, живы?” — и это звучит как сухая отметка присутствия. Другая произносит почти то же самое, но так, что в голосе уже есть и забота, и юмор, и старое право на нежность. В первом случае люди едят. Во втором — возвращаются домой.

Так и праздники различаются не датой в календаре, а качеством произнесённого. Сам по себе Новый год — всего лишь переход от одной условной цифры к другой. Свадьба — всего лишь юридически и общественно отмеченный союз. Юбилей — календарная геометрия. Но человек не умеет жить одной геометрией, ему требуется символическое возгорание. И вот здесь в комнату входит шампанское: как видимое воплощение того, что мгновение должно быть поднято над обыденностью. Бокал в руке — это почти всегда маленькое объявление исключительности момента. Но если этот бокал поднят молча, если лица вокруг не нашли для него слов, то торжество остаётся неполным, как красиво освещённая сцена без музыки.

Недаром почти ни один благородный напиток не существует в культуре отдельно от речи. Вино просят не просто налить, а “разделить”. Пьют “за”. Поднимают “тост”. Благословляют, благодарят, желают, вспоминают, клянутся, мирятся. Даже молчаливые люди, беря бокал, оказываются на пороге слова, потому что напиток сам по себе будто требует оправдания своего появления. Зачем он здесь? Что мы подтверждаем этим жестом? Чью радость или чью память мы признаём? И потому бокал шампанского, стоящий в пальцах, — это всегда не только сосуд, но и вопрос, обращённый к человеческому языку: скажи, ради чего я поднят.

В старых домах, где умели жить не торопясь, понимали цену этой связки гораздо лучше, чем теперь. Там тост не был механической формальностью. Он был малой формой ораторского искусства. Иногда — шуткой. Иногда — миниатюрной проповедью. Иногда — дипломатическим жестом. Иногда — тщательно завуалированным признанием. В хороших компаниях различали, кто умеет говорить под вино, а кто только шуметь. Один мог за три фразы соединить всех присутствующих общим воспоминанием. Другой произносил так гладко, так правильно, что после него оставалась пустота, как после красивой, но бездушной этикетки. Третий говорил не слишком литературно, зато с такой непосредственной правдой, что гости долго потом помнили не марку бутылки, а его несколько неловких слов.

В этом смысле тост — форма удивительно серьёзная. Он похож на короткую пьесу, где нужно за минуту создать настроение, определить смысл события, не перейти в банальность, не обидеть никого лишним акцентом, сохранить меру шутки и меру высоты. Хороший тост — как точный dosage: чуть переборщишь сладостью — станет приторно; недодашь тепла — получится сухо и церемониально. Иное застолье держится на одном таком человеке, который умеет говорить так, что даже простое “за здоровье” внезапно раскрывается в полноценный образ жизни: не просто не болеть, а ещё иметь силу радоваться, иметь друзей, иметь память, иметь дом, к которому возвращаешься.

Но если тост — это малая форма власти над вниманием, то большая ораторская речь — уже власть над историей. Народы нередко двигались не только под действием голода, страха, выгоды или вооружённой силы, но и под действием словесного магнетизма. Великие проповедники, революционные трибуны, парламентские львы, военные вожди, создатели новых государств, реформаторы, демагоги, соблазнители масс — все они пользовались одним и тем же сырьём: человеческим словом. И здесь особенно видно, насколько опасен и прекрасен этот инструмент. Потому что слово, как шампанское, умеет не только возвышать, но и кружить голову.

Есть вина, которые проясняют вкус; есть вина, которые оглушают роскошью; есть такие, чья лёгкость обманчива. Со словами то же самое. Великий оратор не обязательно кричит. Часто он действует именно тем, что создает у слушателя чувство внутреннего участия: человеку начинает казаться, будто он сам уже давно знал то, что только что услышал, будто речь лишь открыла в нём некий давно подготовленный подвал с резервными винами собственной души. Так работали многие крупные ораторы истории: они не просто сообщали, они собирали разрозненные чувства толпы в единый купаж, придавали им форму, ритм и моральное оправдание. Они брали чужие страхи, обиды, надежды, тщеславия, тоску по величию, бытовую усталость, смутную злость, потребность в простом объяснении — и смешивали всё это в такую словесную кюве, после которой массы уже ощущали себя не случайным скоплением людей, а народом, избранным классом, спасительным большинством, носителем исторической правды, жертвой, которой всё позволено, или победителем, которому всё должно.

Так слово становится не только поэзией, но и техникой управления.

Манипулятор отличается от подлинного оратора не тем, что лучше владеет языком. Нередко — наоборот, он упрощает его. Но он прекрасно знает, что человеческому сознанию нужны ритм, повтор, противопоставление, образ врага, обещание очищения, обещание будущего, моральная индульгенция. Ему не нужна истина во всей её сложности; ему нужен действующий напиток для толпы. И тогда язык начинает работать как дешёвая игристость вместо благородного вина: газов много, шума много, вспенивания много, а глубины нет. Однако для неопытного вкуса именно это часто и кажется силой. Публика любит, когда её быстро пьянит. Отсюда и страшный соблазн истории: подлинная сложность мира почти всегда проигрывает на площади грубой, звонкой, хорошо поданной фразе.

И всё же было бы несправедливо видеть в великом слове только опасность. Ведь ораторство поднимало не только войны и культы, но и освобождение, примирение, достоинство. Бывали речи, после которых люди не мстили, а выпрямлялись; не шли жечь, а находили мужество терпеть; не растворялись в толпе, а вспоминали о совести. Слово могло удержать цивилизацию на тонкой границе, когда один неосторожный призыв вёл к бойне, а одна сильная и чистая формула — к мирному переходу. Это поразительно: иногда несколько минут речи стоят тысяч жизней. И кто после этого посмеет сказать, что слова — пустяк?

Праздник особенно хорошо показывает двойную природу языка. В обычный будний день речь чаще всего обслуживает дело: купить, передать, объяснить, предупредить, распорядиться. Но в праздник язык освобождается от функции простого инструмента и снова становится почти искусством. Люди надевают лучшую одежду не только на тело, но и на голос. Они начинают говорить немного иначе: медленнее, щедрее, образнее. Даже бытовой человек, весь год выражающийся угловато, за столом юбиляра вдруг ищет необычное сравнение, хочет не просто обозначить чувство, а украсить его. Отсюда и весь старинный блеск праздничной риторики: поздравительные речи, свадебные формулы, поминальные слова, новогодние пожелания, речи при крещении, проводы, встречи, примирительные застолья. Все эти формы — попытка придать времени аромат, как винодел придаёт вину стиль.

Пожалуй, именно поэтому шампанское и стало не просто напитком, а ритуалом исключительности. Оно само устроено так, будто настаивает на форме. Его нельзя пить совсем уж небрежно, как пьют воду у колонки. Уже сама бутылка — вытянутая, тяжёлая, напряжённая внутренним давлением — требует церемонии. В ней спрятано медленное время: вторичное брожение происходит уже в бутылке; выдержка на осадке продолжается не день и не два; для невинтажной шампани минимальный срок такой выдержки составляет не менее пятнадцати месяцев, а для миллезимной — дольше; remuage может быть ручным, бутылку поворачивают постепенно, иногда неделями, собирая осадок к горлышку; dégorgement освобождает вино от мутного остатка; dosage определяет финальный профиль — от совсем сухого style zéro dosage до более мягких категорий. Всё это — ремесло терпения, и именно потому один бокал содержит в себе не просто напиток, а сжатую биографию времени.

Точно так же и зрелое слово никогда не бывает мгновенной вспышкой одного только темперамента. За действительно весомой речью всегда стоят годы внутренней выдержки. Человек может быть умён, начитан, остроумен, но пока его мысль не отлежалась на собственном осадке, в ней не появится того благородного послевкусия, которое отличает глубину от суеты. Есть люди, говорящие быстро и много, но их речь напоминает молодое, шумное, ещё не собранное вино. В ней полно энергии, но мало достоинства. А есть те, кто говорит нечасто, однако каждое их слово как будто прошло через подвалы тишины, через внутренний remuage совести, через вымораживание лишнего, через dégorgement самодовольства. Оттого и слушают их иначе.

Впрочем, прекраснее всего не публичная трибуна, а частный человеческий разговор. Именно там слово раскрывает свою самую тонкую силу. Не перед массой, а между двумя. Не в манифесте, а у окна. Не под аплодисменты, а среди вечерней лампы, когда собеседники уже не обязаны быть эффектными и могут быть точными. В такие минуты разговор становится не обменом информацией, а совместным виноделием смысла. Один приносит свой опыт, другой — свою интонацию; один — сомнение, другой — образ; один — память, другой — смех; и постепенно между ними рождается что-то третье, чего у каждого порознь не было. Вот почему некоторые беседы помнятся десятилетиями, хотя их никто не записал: в них произошло нечто вроде внутреннего assemblage личности.

Может быть, именно из таких разговоров и строится настоящая культура. Не только из книг, парламентов, катехизисов и манифестов, но и из столов, кухонь, садов, веранд, вагонных купе, гостиничных коридоров, университетских лестниц, где кто-то однажды сказал кому-то несколько фраз, после которых тот начал думать иначе. История любит выдавать себя за дело армий, институтов и капитала, но внизу у неё всегда шумит языковая подпочва. Сначала люди учатся называть вещи, потом — мыслить их, потом — хотеть, потом — действовать. У всякой большой эпохи есть свой словарь. У всякого слома — свои ключевые формулы. У всякой моральной катастрофы есть предварительная деградация языка. И наоборот: возрождение начинается тогда, когда люди снова находят слова для истины, стыда, меры, благодарности, верности.

Шампанское в этом смысле удивительно символично ещё и потому, что оно по природе своей соединяет землю и воздух. Оно рождается из почвы, лозы, известняка, дождя, труда рук, но в бокале проявляет себя как нечто почти воздушное, как будто земной плод решил на мгновение стать музыкой. Слово таково же. Оно рождается из телесности — из дыхания, языка, губ, гортани, — но несёт в себе нечто надматериальное: смысл, образ, надежду, приказ, молитву, насмешку, признание, клятву. Оба — и шампанское, и слово — есть преображение вещества в событие.

Недаром и у обоих есть своя акустика. Шампанское не только пьют — его слышат. Хлопок пробки, тонкий шорох выхода газа, звон стекла, лёгкий перелив наливания, касание бокалов — всё это маленькая музыка ритуала. И слова тоже приходят не только значением, но и звучанием. Отсюда сила поэзии, литургии, лозунга, любовного шёпота, военной команды. Человек воспринимает язык не только разумом, но и слухом, и потому одна и та же мысль, сказанная иначе, меняет нравственный и эмоциональный результат. Как один и тот же сорт винограда, выросший в другой деревне, даёт иное выражение, так и одна и та же идея, произнесённая иным голосом, иной паузой, иной мерой тёплого или холодного участия, становится уже другой человеческой реальностью.

Иногда это особенно ясно видно на свадьбах. В сущности, брак начинается не с бокала и не с кольца, а со слов. “Да”. Обет. Подпись. Поздравление. Первый тост. Тихий разговор после ухода гостей. Всё остальное только материализует сказанное. И если в этом пространстве речи с самого начала поселилась фальшь, никакая роскошь банкета её не искупит. Но если даже скромное застолье наполнено хорошими словами — точными, щедрыми, свободными от дешёвого пафоса, — то и самая простая бутылка в этот вечер будет казаться благороднее многих коллекционных этикеток.

То же на поминках. Там особенно видно, что человек — существо речевое. Мы приходим не только выпить за память, но и вернуть ушедшему его словесный облик. Вспомнить фразу, привычный оборот, манеру благодарить, шутить, возражать. Мы словно вновь наливаем в пустоту голос человека, и только тогда утрата становится выносимой. Поэтому память — тоже разновидность тоста, только адресованного не будущему, а прошлому.

А ещё бывает один особый вид человеческой речи — речь позднего вечера, когда праздник уже отшумел, скатерть слегка помята, свеча догорела, кто-то ушёл курить на балкон, кто-то притих, и вместо общего оживления начинается настоящее. Вот тут, среди остаточного сияния бокалов, люди говорят самые важные вещи. Неофициальные. Несценические. Не для всех. Кто-то признаётся в любви, которую слишком долго носил молча. Кто-то впервые говорит отцу то, что не мог сказать десять лет. Кто-то просит прощения не ритуально, а по-настоящему. Кто-то вдруг говорит: “Я устал”. И друзья понимают, что это не жалоба, а крик о помощи. В такие минуты шампанское уже не украшение, а катализатор откровенности, не опьянение, а смягчение слишком жёстких внутренних узлов. Оно как бы размыкает створки языка, чтобы человек сказал то, что в будничной сухости так и не решился бы произнести.

Разумеется, тут есть и опасность. Как плохой оратор может развратить толпу, так и неумелое застолье может превратить слово в мусор. Болтовня, пьяная откровенность без меры, пошлые тосты, грубая фамильярность, словесное насилие под видом веселья — всё это тоже существует. Но ведь и дешёвое игристое не отменяет благородства настоящей шампани. Подделка только подтверждает существование подлинника. Так и с языком: чем больше вокруг пустой речи, тем драгоценнее становится речь выверенная, точная, живая.

Великие цивилизации различались не только архитектурой и законами, но и тем, умеют ли их люди говорить красиво без лжи и глубоко без тяжеловесности. Это редчайшее искусство. Большинство людей впадает в одну из двух крайностей: либо говорит сухо и правильно, но мёртво; либо пышно и страстно, но фальшиво. Настоящее мастерство — соединить ясность с музыкой, правду с тактом, силу с мерой. Именно такого соединения мы ждём и от хорошей шампани: чтобы в ней были и свежесть, и глубина, и энергия, и благородное самоограничение. Великий стиль всегда строится не на избытке, а на уравновешенности.

Может быть, поэтому лучшие разговоры о жизни часто рождаются именно там, где есть бокал, но ещё важнее — есть внимание. Не в шуме ресторана, где люди лишь потребляют впечатления, а там, где напиток становится поводом к созерцанию. Два друга, ночное окно, редкий снег, лампа, стол, тарелка с сыром, открытая бутылка, над которой уже поднялось первое прозрачное дыхание. Один вспоминает молодость, другой — несбывшееся, и вдруг разговор, начавшийся с вкуса, переходит к времени, потом — к судьбе, потом — к тому, почему человек всю жизнь пытается сказать больше, чем способен выразить. И тут становится ясно: шампанское — не только напиток праздника, но и эмблема самой человеческой речи. Потому что и в том и в другом заключено одно и то же стремление: превратить сырой материал жизни в форму, которая превосходит его исходную простоту.

Ведь жизнь почти всегда начинается с малого и грубого. Лоза, сок, дрожжи, бутылка. Звук, слог, слово, фраза. А дальше — либо ремесло, либо хаос. Либо терпение, либо суета. Либо тонкость, либо пошлость. Либо культура, либо шум. Человек отличается от стихий не тем, что он сильнее, а тем, что способен придать стихии форму. Так из винограда рождается шампанское. Так из слов рождается речь. Так из мгновений рождается праздник. Так из общности за столом рождается народ, семья, дружба, память.

И потому нет ничего случайного в том, что самые светлые человеческие минуты почти никогда не обходятся без соединения напитка и слова. Люди не пьют благородный напиток молча не потому лишь, что алкоголь располагает к беседе. Дело глубже. Благородный напиток требует слов, потому что сам является словом, только выраженным через вкус. А слово требует бокала, потому что хочет стать телесным жестом, видимым знаком общего признания. Один и тот же человеческий импульс ищет два воплощения: в речи и в ритуале, в интонации и в пузырьке, в тосте и во вкусе.

Вот сидят за столом люди. У каждого за спиной свои годы, свои потери, свои победы, свои тайные страхи, свои несказанные мысли. На столе — бутылка шампани. В ней сошлись разные земли, участки, сорта, времена, терпение подвалов, искусство смешения, тьма выдержки, внутреннее давление, медленный труд невидимых преобразований. За столом — люди. В них тоже сошлось разное: детство, книги, унижения, надежды, чужие голоса, собственные поражения, невыплаканные слёзы, спасительные шутки, унаследованные выражения, молитвы бабушек, газетные лозунги, любимые стихи, память о тех, кого уже нет. И вот кто-то встаёт, берёт бокал и начинает говорить.

Что происходит в этот миг? То же самое чудо соединения.

Он поднимает не просто вино — он поднимает годы.
Он говорит не просто фразы — он собирает в них людей.
Он ищет не красивость — он ищет такую форму, при которой присутствующие вдруг почувствуют: да, мы здесь не случайно; да, этот вечер достоин быть отмеченным; да, наша общность — больше, чем сумма биографий; да, жизнь, при всей её тяжести, всё ещё способна давать свет.

И если слова найдены верно, если голос не лжёт, если вино достойно своего часа, если тост не унижает событие пошлостью, если память и надежда на минуту совпали, — тогда происходит то редкое, почти музыкальное совпадение, ради которого и нужна культура. Бокалы соприкасаются. Вино вспыхивает в стекле. Слова уходят в сердца. И уже нельзя отделить одно от другого: то ли речь заиграла пузырьками, то ли шампанское заговорило человеческим голосом.

Наверное, именно в таких минутах и раскрывается истинная природа человека. Он не просто ест и пьёт, не просто обменивается информацией, не просто празднует календарь. Он создаёт смысл из ограниченного материала. Как винодел из нескольких сортов, из почвы, времени и дисциплины создаёт напиток, который потом будут описывать томами, так человек из небольшого числа слов, из памяти, боли, любви, ритма и интонации создаёт то, что может вдохновить, исцелить, объединить, ослепить, обмануть, спасти или погубить.

Да, слова могут убивать. Да, ими манипулируют. Да, толпу можно опоить речью, как неумелым вином. Но именно потому особенно драгоценны слова честные, зрелые, выдержанные, благородные. Такие, в которых нет дешёвой сладости, нет агрессивного газа, нет яркой, но пустой пены. Такие, в которых есть происхождение, глубина, мера, послевкусие, память о тишине. Слова, сделанные как хорошая шампань.

И тогда становится понятно, что твоя аналогия вовсе не просто красивая. Она касается самого строения человеческого мира. Мир культуры вообще держится на том, что конечные элементы способны рождать практически бесконечные различия. Несколько нот — и музыка. Несколько красок — и живопись. Несколько атомов — и вещество. Несколько букв — и цивилизация. Несколько сортов винограда — и целая вселенная оттенков, названий, урожаев, домов, стилей, традиций, гастрономии, ритуалов, легенд. Несколько слов — и целая вселенная любви, молитвы, суда, философии, дружбы, приказа, стиха, клятвы, лжи, утешения, истории.

И потому, когда в следующий раз где-нибудь вечером отлетит пробка, когда золотое вино разольётся по стеклу, когда кто-то чуть помедлит, подыскивая нужные слова, стоит, может быть, вспомнить простую и великую вещь: человек по-настоящему становится человеком не тогда, когда просто потребляет, а тогда, когда умеет превращать материю в смысл. Виноград — в шампанское. Звук — в речь. Встречу — в праздник. Память — в тост. Время — в благодарность.

А дальше — уже совсем последнее, самое важное.

Хорошее шампанское не кричит; оно поднимается тонко.
Хорошие слова не давят; они раскрываются.
У первого есть игра.
У вторых — дыхание.
Первое живёт светом в бокале.
Вторые — светом в сознании.
Но в высшую минуту они становятся одним.

И тогда человек пьёт не просто вино.
Он пьёт произнесённую радость.

И говорит не просто тост.
Он говорит вспенившуюся душу.