Буба стражница

Пустышкин сидел в мастерской и никак не мог найти нужный оттенок синего. Он перебирал тюбики, капал на палитру, смешивал, отодвигал — и снова брался. За окном в вольере гулял козел Нинзя, где-то блеяли овцы, а на подоконнике, на старом полотенце, дремала кошка Муська — она легко пробегала девять километров между ним и Асмаловским. Всё было как всегда, и всё было правильно. Но Василий поймал себя на мысли, что чего-то не хватает. Какого-то важного звука, движения, присутствия.

Он оглянулся на пустой угол у печки, где когда-то лежала большая, бежевая, с тёмной мордой и висячими ушами собака, и вспомнил. Вспомнил, как пятнадцать лет назад этот угол заняла та же, но маленькая, неуклюжая, с толстыми лапами и серьёзными глазами девочка, и как с тех пор в его жизни появился кто-то, кто сделал его ферму настоящей. Сейчас собака больше любила улицу.

Буба. Алабаиха. Стражница.

А было это так. Василий Пустышкин тогда только начинал. Не было ни оленей, ни нутрий, ни целого стада. Была одна коза, Зойка, пара кур и мечта. Участок он купил с большим трудом, помогла сестра из Германии, дом еле привёл в порядок — там раньше был свинарник. Каждое утро, выходя на крыльцо, Пустышкин чувствовал себя первооткрывателем. Только вот первооткрыватели, как известно, сталкиваются с опасностями. А у Василия опасность звалась бродячими собаками.

Их было трое. Или четверо. Крупные, лохматые, с голодными глазами. Впрочем, у бродячих собак голод другой — на неприятности. Псы появились на рассвете, когда Пустышкин выпустил Зойку пастись на лужайку. Коза, мирная, домашняя, увидев собак, заметалась, забилась в угол забора, заблеяла отчаянно. Василий выскочил с палкой, заорал, замахал — собаки отступили, но не ушли. Они вились вокруг участка, лязгали зубами, смотрели на козу голодными глазами.

— Ну, — сказал себе Василий, когда Зойка, наконец, была в сарае, а сам он стоял у калитки с переломанной палкой. — Так нельзя. Нужен пёс. Сторож. Кто их, этих, отвадит.

Василий уже собирался идти к соседям, спросить, нет ли у кого щенка, как вдруг у ворот взвизгнули тормоза. Из-за поворота вынырнул огромный чёрный джип, блестящий, как жук, и остановился прямо напротив крыльца. Из машины вылез мужчина. Крупный, в дорогой куртке, с золотой цепью на шее и улыбкой во всё лицо. Короткие светлые волосы и забавные, неуместные очки дополняли образ.

— Пустышкин? — спросил он, оглядывая участок. — Василий Пустышкин?

— Он самый, — настороженно ответил Василий, всё ещё сжимая палку.

— Брунгильдов, — представился мужчина, протягивая руку. — Илья Семёнович. Я к вам от Сергея, из райцентра. Сказал, что вы фермерствовать начинаете, хозяйство поднимаете. Ну, я и решил помочь. У меня, знаете, питомник. Алабаи. Крупные, серьёзные. Щенки есть. Хочу вам подарить. Я… с вашим отцом знаком был, в девяностые.

Пустышкин выронил палку. Подарить? Алабая? Эти собаки стоят таких денег, что на них можно корову купить. А тут — подарить.

— Вы, это… серьёзно? — спросил он.

— Серьёзнее не бывает, — усмехнулся Брунгильдов. — Я сам когда-то начинал, как вы. С одного куска земли. И мне помогли. Теперь моя очередь. Пойдёмте, покажу.

В джипе, на заднем сиденье, в специальной переноске, лежали три щенка. Бежевые, пушистые, с тёмными мордами и толстыми лапами. Два самца, одна самочка. Самцы были покрупнее, поворотистее, лезли к рукам, пытались лизнуть в нос. А самочка сидела в углу, серьёзная, настороженная, и смотрела на Пустышкина чёрными глазами-бусинками. Только смотрела. Без страха, без любопытства, а как-то… оценивая.

— Эту, — сказал Василий, указывая на неё. — Её возьму.

Брунгильдов даже удивился:

— Почему её? Самцы крупнее будут, злее.

— А эта серьёзная, — ответил Пустышкин. — Вижу, серьёзная.

— Что ж, — пожал плечами бизнесмен. — Хозяин — барин.

Так маленькая алабаиха поселилась у Василия. Назвал он её Бубой — за мягкость, за пушистость, за то, что когда она ела, то пыхтела, как маленький паровозик. Бу-бу-бу. Буба росла быстро. Её толстые лапы становились мощными, шерсть — густой, уши — тяжёлыми, висячими. Но глаза остались теми же — серьёзными, внимательными, всё оценивающими.

А бродячие собаки ушли. Не в первый день, не во второй. Но ушли. Потому что запах появился. Запах охранника. Запах того, кто не бегает, не лает без дела, не суетится. А просто лежит у калитки и смотрит. И когда смотрит, становится ясно: эта территория занята.

— Буба, — говорил Василий, — стражница ты моя.

Стражница поднимала голову, смотрела на него, потом снова опускала на лапы. Ей не нужно было команд. Собака сама знала, когда обойти участок, когда лечь у ворот, когда просто быть рядом. И Зойка, коза, которая раньше вздрагивала от каждого шороха, теперь паслась спокойно. Потому что рядом была Буба.

Буба подросла и случилась история, которую Пустышкин вспоминает до сих пор. Поздней осенью, когда смеркалось рано, шли дожди и из леса тянет холодом, к участку подошли волки. Два. Молодые, голодные, наглые. Дикари шли по следу, не скрываясь, и в их глазах было то, что Василий не хотел бы видеть никогда — уверенность, что здесь есть добыча.

Буба учуяла. Она встала, не спеша, потянулась, как после долгого сна, и вышла на середину двора. Встала там, где свет от окна падал на неё, делая её фигуру огромной, почти мифической. И посмотрела. Долгим взглядом посмотрела на волков. Те остановились. Она не рычала, не скалилась, не делала выпадов. Стражница стояла, и в её позе было столько спокойной силы, что волки, переглянувшись, развернулись и ушли в лес. Молча. Быстро. Навсегда.

Пустышкин стоял на крыльце, сжимая ружьё, которое даже не успел взвести — не умел. Буба подошла к нему, села, положила голову на колено и вздохнула.

— Спасибо, — сказал он. Она лизнула его руку. Больше ничего не нужно было.

Прошли годы. У Пустышкина появились другие животные, другие заботы. Козы, овцы, олени, нутрии. Приезжали гости, друзья, просто знакомые. И каждый, входя во двор, спрашивал:

— А это кто у вас такой важный?

— Буба, — отвечал Василий. — Стражница.

Она не гонялась за машинами, не бросалась на велосипедистов, не лаяла на почтальона. Она просто лежала у калитки и смотрела. И все, кто входил, знали: здесь хозяин не только человек.