Бубновые

Пустышкин открыл калитку и замер. На пороге мастерской, прямо у двери, сидел чужой пёс. Небольшой, поджарый, с густой серо-белой шерстью и удивительными глазами — светлыми, почти прозрачными, с каким-то северным, ледяным спокойствием. Уши у него были разные: одно стояло торчком, как у настоящей северной собаки, другое свисало, словно кто-то прищемил. Он сидел и смотрел на Василия с таким выражением, будто ждал его всю жизнь.

— Ты кто? — спросил Пустышкин, присаживаясь на корточки.

Пёс не зарычал, не завилял хвостом. Смотря на человека наклонил голову, и его единственное стоячее ухо повернулось в сторону, ловя звук.

— Хаски, — понял Василий. — Или помесь. А ухо? Собачья драка? Или с рождения?

Пёс, не ответил, естественно. Он поднялся, подошёл к Пустышкину и ткнулся носом в его ладонь. Нос был холодный, мокрый. И в этом прикосновении было что-то такое, отчего Василий вдруг почувствовал, что этого пса он запомнит.

— Ладно, — сказал фермер. — Заходи.

Хаски, которого в посёлке быстро прозвали Ушастиком(хотя стоячее ухо у него было всего одно, но какое! — торчащее, внимательное, вечно повёрнутое туда, откуда шёл звук), поселился у Пустышкина на месяц. Ел из миски с алабаихой Бубой, спал у крыльца, обходил участок, но к хозяйству относился как-то отстранённо, будто был здесь гостем, а не жильцом. Буба, крупная, степенная алабаиха, косилась на него, но не гнала. Она чувствовала, что этот странный, с разными ушами, не враг. Просто... другой.

— Он какой-то неприкаянный, — сказал Пустышкин соседу. — Будто сам не знает, чего хочет. К людям тянется, а потом...

Сосед только плечами пожал. Мало ли бродячих собак. Не их ли так боялся Василий несколько лет назад?

А через месяц Ушастик ушёл. Убежал? Пропал? Просто ушёл? Утром Пустышкин вышел кормить, а его нет. Следы вели в лес, к старой дороге, и терялись там. Василий покричал, подождал день, другой — и махнул рукой. Хаски — они такие. Им простор нужен. И север, а не питерский лес.

А через два месяца Буба принесла щенков. Шесть. Крупных, ладных, с толстыми лапами и разными глазами. Но Василий, разглядывая их, вдруг заметил странность. У одного, самого шустрого, уши стояли торчком. У другого, смирного, глаза были светлыми, почти белыми, как у северной собаки. У третьего на спине — густая, волнистая шерсть, как у хаски, а морда — широкая, спокойная, алабайская.

— Бубновые, — сказал Пустышкин, глядя на этот выводок — от Бубы и новые. И от того, одноухого.

Василий не знал, как это получилось. Буба всегда была в вольере, а Ушастик — на улице. Но собаки, они умнее людей. И если нужно, найдут способ.

Щенки росли быстро. Они были красивы — необычной, дикой красотой. У них были мощные алабайские тела и хаскиные лапы — лёгкие, длинные. Глаза — светлые, внимательные, а характеры — спокойные, уверенные, без алабайской тяжеловесности и без хаскиной сумасбродности. Золотая середина. И уши. У каждого уши стояли по-разному: у кого оба торчком, у кого оба висят, у кого — как у отца, один вверх, один вниз.

Слух о необычных щенках разлетелся быстро. К Пустышкину начали приходить люди. Охотники просили псов для леса, фермеры — для охраны, просто любители — для души. Всех интересовали эти странные, красивые звери.

— От кого? — спрашивали. — От какой породы?

— От Бубы, — улыбался Пустышкин. — И от одного бродячего романтика. Бубновые они. Новое слово в собаководстве.

Щенков разобрали быстро. Кто успел. А через год история повторилась. Ушастик пришёл снова. Такой же странный, с разными ушами, с ледяными глазами. Высокий, красивый. Пришёл, поел, полежал у крыльца, поиграл с Бубой — и ушёл. И через два месяца — новый выводок. И снова те же: крупные, светлоглазые, с ушами на любой вкус.

— Он к ней приходит, — понял Пустышкин. — Как в отпуск. Свободный волк. Романтик.

Так продолжалось несколько лет. Ушастик появлялся весной или осенью, жил неделю-две, а потом исчезал в лесу. Буба ждала, не суетилась, не рвалась — она знала, что он придёт. А потом приносила щенков. Каждый раз разных. Каждый раз красивых. Каждый раз желанных. Уже во многих дворах они были, даже в Питере один.

— Бубновые, — говорили в посёлке. — Самые лучшие. И умные, и строгие, и к хозяину привыкают, и в лес не тянут. Середина.

Пустышкин не продавал их, не отдавал за деньги. Он смотрел в глаза тем, кто приходил, и решал — этому можно, этому нельзя. И люди понимали. Они знали, что получают не просто собаку. Они получали частицу того, что было на его ферме: спокойной силы Бубы и вольного духа Ушастика.

Ушастик пропал. Насовсем. Не пришёл ни весной, ни осенью. Пустышкин ходил в лес, искал, спрашивал у знакомых охотников — никто не видел странного пса с одним ухом. Говорили, ушёл дальше. Или не стало.

Буба в тот год принесла всего трёх щенков. Последних. Они были самые красивые: у всех троих уши стояли по-разному, а глаза — светлые, прозрачные, как у отца.

— Эти тоже Бубновые, — сказал Пустышкин, гладя их. — Последние.

Щенков разобрали знакомые. Один остался у самого Василия — назвал его Романтиком. Или Рома. Тот был точной копией отца: поджарый, серо-белый, с ушами — одно торчком, другое висит. Он жил на ферме, ел из миски, спал у крыльца, но иногда уходил в лес. На день, на два. Возвращался, ложился на место отца, вздыхал и засыпал.

— Дурная кровь, — качал головой Пустышкин. — Хаскина. Вольная.

Но Буба старела. Ей уже было трудно вставать по утрам, трудно обходить участок. И тогда Романтик, её последний сын, вдруг перестал уходить. Пес ложился рядом с матерью, грел её своим телом, следил, чтобы никто не беспокоил. Он стал тем, кем был его отец — свободным, но верным. Тем, кто уходит, но возвращается. Тем, кто выбирает свой дом сам.

Пустышкин вспоминал те годы, сидя в мастерской. На стене висела картина Бубы, а под ней, на старом полотенце, дремал Романтик, теперь уже взрослый. У него, как у отца, одно ухо стояло торчком, другое свисало. И во сне он был похож на того, первого, что пришёл к калитке много лет назад.

— Бубновые, — тихо сказал Василий. — Наша порода. Больше ни у кого такой нет.

Он взял кисть и начал писать. На холстах появлялись щенки — шесть, три, снова шесть. Разноухие, светлоглазые, с лапами хаски и мордами алабая. И в каждом из них была частица Бубы и частица Ушастика — спокойной силы и вольного духа.

И каждый, кто брал такого щенка, забирал домой не просто щенка. Он забирал историю. Историю о том, как однажды весной к забору пришёл странный пёс с разными ушами и навсегда остался в крови этих собак. Как Бубновые стали самыми лучшими. Как любовь и свобода смешались в одной крови и дали что-то новое, сильное, настоящее.

Пустышкин отложил кисть. Романтик вздохнул во сне. Ему снился лес. Или отец. Или просто ветер, который зовёт, но больше не уводит. Потому что он выбрал. И этот выбор — с человеком.