Будни комитета

Комитет по взаимодействию с высшими существами стоял на круглой площади, вымощенной мелким булыжником и окружённой гигантскими ясенями Сновидения, каждый не менее семи метров в диаметре. Из-за вязов его высокое, с белыми колоннами, крыльцо, всегда было в тени, а начиная с августа на гранитных ступеньках постоянно шуршали жёлтые листья. Кроме этого шестиэтажного серого здания и деревьев, на площади ничего не было, а если кто-то из сотрудников не успел или поленился взять с собой обед, то нужно было пройти по плиточной, вихляющейся между кустами ирги и сирени, дорожке метров двести и выйти на базарчик, раскинувшийся полусотней расписанных графити фургонов, где можно было в любое время дня и ночи купить горячие блины, роллы, шаверму, пирожки сладкие или с мясом или рыбой, пирожные, горячий чай или кофе, шоколадные батончики, вафли с разными начинками, гамбургеры или хот-доги. Дело это было рискованным, потому что в ирге и сирени встречались дикие кабаны размером с автомобиль, саблезубые тигры или геральдики.

***

— Знаешь, как они смотрят? — Людочка развалилась в вертящимся кресле и качала на ноге красную туфлю, которая вот-вот могла свалиться. Волосы её тоже были красными, и она их кокетливо отбрасывала назад. — А вдруг бросятся?

Туфля, волосы и короткая юбка, нарушающая негласный дресс-код и за которую Людочка не раз получала по шапке, — всё это направлялось на привлечение внимания, и внимание это она получала, пусть и в рамках этого отделанного деревом темноватого офиса с высокими потолками и несколькими столами с большими, чуть изогнутыми, мониторами и здоровенным фикусом в кадке. Егор и Арсений, подкатив кресла поближе, смотрели на неё, а Людочка поигрывала чёрными глазами.

Олечка, пухленькая, кудрявая и вся какая-то очень нежная, в белой блузке с кружавчиками сосредоточено печатала, и светящиеся цифры в стеклянных колбах по краю её клавиатуры уменьшались по мере того, как она отвечала на сообщения в рабочем мессенджере. Она знала, что Людочка говорит о геральдиках — существах размером с лошадь, стройных, гибких, с мордами, похожими на морды горбоносых леопардов, с клыками, торчащими из-под верхней губы и придающих геральдикам презрительный вид, покрытых серой шерстью, с когтистыми лапами. Никто не знал, откуда они берутся и куда исчезают. В последний раз их видели зимой, они, бесшумные и гордые, вечерами выходили из кустов и смотрели на служащих, оскальзывающихся на ледяных тропках, а в глазах их отражался оранжевый свет круглых фонарей, покачивающихся над дорожками на проводах.

Олечка тогда шла домой, снег валил хлопьями, и мир вокруг схлопнулся, ограниченный мельтешащей стеной, когда перед ней возник геральдик. Между острых ушей налип снег, а глаза у геральдика были жёлтые. Он посмотрел ей в лицо, выдохнул облако пара и, покачивая хвостом с кисточкой, раздвинул грудью кусты и исчез в круговерти метели. А Олечка пошла дальше, унося в себе этот жёлтый взгляд, и когда она уже дома пила чай с мамой и бабушкой, то этот взгляд всё равно был в ней.

Отвечая на последнее сообщение, она вспомнила того, зимнего геральдика, и подумала: не вернулся ли он. Она почувствовала укол превосходства, ведь тогда она была совсем одна, и никто её не защищал, а она почти не испугалась. Олечка быстро, чтобы никто не увидел, глянула на Егора, красивого, высокого, черноволосого. Но Егор смотрел на Люду, которая стреляла глазами и закидывала руки за голову, чтобы кофточка сильнее обтягивала грудь. У Олечки грудь была лучше, просто она не выставляла её напоказ при любом удобном случае. И она не устраивала спектакль из-за того, что встретила геральдика, который её даже не тронул.

— Мальчики, а вы меня на обед проводите? — Людочка изогнулась в офисном кресле и слегка сползла вниз. Блузка задралась, открывая плоский животик.

— С тобой — куда угодно! — подтвердил Арсений.

— Я хочу гамбургер!

— А пироженку? — просил Егор, глядя на полоску кожи над поясом людочкиной юбки.

— А ты мне купишь пироженку?

Олечка вздохнула, но опять же, так, чтобы никто не заметил, и открыла согласование поставок фруктов из владений бога Тонту. Ей было наплевать на персики со вкусом шоколада и на гигантский виноград размером с яблоко, ей хотелось выйти из офиса, где Людочка гоготала над шуточками Арсения, и пойти туда, в заросли. Может, она встретит там своего геральдика и он поделится с ней силой, что она увидела тогда в его янтарных глазах. Впрочем, геральдики не показывались днём, наверное, спали.

Дверь дверь раскрылась так резко, что все вздрогнули, и в кабинет влетел Павел Павлович или попросту Палыч, как называли его за глаза. Был он на всего несколько лет старше своих подчинённых, но фамильярности не терпел, требовал называть его исключительно по имени отчеству, и носил светлые костюмы и вид имел солидный, с брюшком. Сейчас, правда, от солидности не осталось ровно ничего, потому что голубой галстук сбился на сторону, а редкие светлые волосы растрепались, точно Палыч нервно их взъерошивал. Он окинул офис стеклянным взглядом (Олечка, да и не только она, подумала сначала, что он пьян) и сказал:

— К нам прибывает Карне.

Арсений и Егор, которые уже начали откатываться от Людочки к своим столам, остановились. Людочка попыталась надеть туфлю и промахнулась. Оля замерла за столом — ей не нужно было делать вид, что она работает, она и так это делала.

— Который... Король Карне? — дрогнувшим голосом уточнил Арсений.

Палыч смерил его мрачным взглядом.

— А у нас есть другой Карне?

Он плюхнулся на первый подвернувшийся стул.

— Он же вроде самый адекватный из хийси? — осторожно заметил Егор.

— Это-то и страшно. — Палыч запустил обе руки в волосы и опустил голову. — Если мы обосрёмся...

— Так! — он вскинул голову и осмотрел отдел как генерал солдат. — Вспоминаем протоколы!

— Ну какие протоколы, Пал Палыч? — Арсений откинулся на спинку кресла и смачно потянулся, совсем как Люда недавно.

Он понял, что гнев Палыча направлен не на него, и расслабился. Лампы на его клавиатуре горели красным и показывали какое-то запредельное, не поместившееся на них, число.

— К нам же раньше приходили хийси. И даже боги. Переживём.

Палыч оторвал руки от лица.

— Богам, Сенечка, до нас дела нет, — сказал он, чеканя каждое слово. — А те хийси были из мелких. И один превратил Агафоныча из отдела документооборота в гигантского ежа на неделю. Ты представляешь, Сенечка, во что Карне превратит тебя, если ему хоть что-то не понравится?

Арсений молчал, оценивая перспективы.

— Я боюсь! — Люда повела плечиками.

На неё никто не обратил внимания, и она надула накрашенные губы.

Никто не заметил женщину, что стояла, прислонившись к дверному косяку — проходя по коридору она услышала непривычное оживление в этом обычно сонном кабинете. Было ей хорошо за пятьдесят, но фигура оставалась вполне стройной и подтянутой, впрочем, женщина этим не слишком гордилась — она носила мешковатые джинсы и просторный тонкий свитер цвета пыльной розы. Часть прядей седой чёлки, придававшей ей сходство с Ахматовой, тоже были розовыми.

— Я уже не говорю о том, что случилось с экспедицией, которая ставила вешки у него во владениях, — продолжал распинаться Палыч.

— С какой экспедицией? — Людочка округлила глаза.

— Вот именно! — Палыч тяжело встал.— Так, как увидим его, сразу на колени, смотрим в пол.

— А если... — начал Арсений, но замолчал под тяжёлым взглядом шефа.

— Никаких «если»! Повторяй протоколы!

Женщина в дверях решила, что пора вмешаться.

— Паш, — спросила она. — Что у вас случилось?

— А!... — Палыч встал и окинул женщину рассеянным взглядом. — Здравствуйте, Наталья Петровна. Карне. Случился Карне.

— Когда? — Наталья Петровна отлепилась от косяка и шагнула в кабинет.

— Сегодня, — безнадёжно ответил Палыч.

Наталья Петровна подумала секунд десять. Затем сказала.

— Сеня, сходи на рынок и купи чёрный чай, тот, что в красной упаковке, и сушёных яблок. Ещё возьми трубочки со сгущёнкой, копчёную колбасу с перцем и грюйер. Грюйер бери в фургоне у входа, где собака нарисована.

Наталья Петровна занимала скромный пост «микроначальника», но работала в Комитете со дня его основания. Тогда ей было всего двадцать, и её, ещё не Наталью Петровну, а Татку, переполняло желание изменить опасный мир Сновидения, сделав его более пригодным для людей.

Тогда она и ещё с десяток таких же энтузиастов занимали небольшой деревянный домик недалеко отсюда. Татка договаривалась о поставках продуктов через безопасные владения бога Укко для тех, кому повезло меньше и кто жил во владениях хийси. Она сутки провела на каменном полу перед апартаментами Рауни в громадном дворце, чтобы лично попросить богиню о предоставить лекарство от латунной холеры для испанской общины. А когда Комитет отказался заплатить бандитам, коих тогда развелось немерено, за сопровождение грузов, то Татку пытались подстрелить из арбалета после работы, и она пряталась в лесу, и кто-то бежал за ней и кричал. К счастью, стрелок испугался углубляться в лес чуть больше, чем этого боялась Татка, и, выстрелив в последний раз (болт просвистел сантиметрах в десяти над головой), с руганью удалился. Прошло три года, и Татка, уже начальник отдела, вышла замуж за своего же подчинённого Виталия и родила сына Никиту. Девятнадцать лет спустя, зимой, Виталия разорвали крылатые волки с тремя глазами. Ещё через пять лет Никита женился, а через два года родилась внучка Дашенька. И всё это время Наталья продолжала работать в Комитете.

В некотором смысле Наталья Петровна Виденская и была Комитетом, и потому Арсений, даже ничего не спросив, стал забивать список покупок в телефон. В свою очередь Палычу даже не пришло в голову поинтересоваться, с какого перепугу собственно, Наталья Петровна раздаёт распоряжения его подчинённым.

— Заварник у меня есть, — продолжала она. — У вас есть стаканы?

— Кружки есть, — сказала Людочка.

— Нет, — покачала головой Наталья Петровна. — Карне не любит посуду с ручками.

— Когти, — почти шепнула Олечка.

— Когти, — кивнула Наталья Петровна.

— Есть только для виски, — подал голос Палыч. — У меня в кабинете.

Все посмотрели на него, а Палыч, в свою очередь, смотрел на Наталью Петровну.

— Подойдёт, — кивнула она.

***

На работе Игнат Семёнович предпочитал проводить время с пользой: читать новости в телефоне и играть в нём же. Совесть его совершенно не мучила — он был уверен, что все эти сопляки, что каждое утро и каждый вечер проходили мимо него с деловым видом и едва удостаивали его кивком, там, у себя, в чистеньких офисах, занимаются примерно тем же самым. Ему было пятьдесят, и он прекрасно понимал эту жизнь.

Разумеется, своими обязанностями он ни в коем разе не манкировал: из-за стеклянной перегородки отлично просматривался огромный, вымощенный серой плиткой, холл Комитета, и никто не мог пройти незаметно к широкой, плавно раздваивающейся наверху, желтовато-бурой каменной лестнице с чуть облупившимися балясинами. Ну и, разумеется поприветствовать по всей форме, если кто из богов или хийси заглянет. Вот сегодня, например, всем кагалом встречали эту, белую, как её... Куу! Пришлось и Игнату вставать с нагретого места и участвовать в этом коленопреклонённом цирке. А ведь он уже не мальчик!

Высших он недолюбливал, считая надменными жмотами. Ладно хийси, а вот боги могли бы запросто устроить людям жизнь как в раю! И тогда Игнату не пришлось бы просиживать здесь штаны. И никакие хлыщи бы перед ним нос не задирали, потому что у всех всего было одинаково!

Кстати, о хлыщах. Один из них как раз шёл по освещенному проникающим через стеклянные дверные вставки солнцем холл и уже начал подниматься, вернее, взбегать, по лестнице. Игнат знал эту манеру как бы хвалиться своей молодостью и лёгкостью, и она его бесила. Ничего-ничего, годы своё возьмут, и вырастет живот, а ножки уже такими резвыми не будут. И вообще, хлыща этого он здесь раньше не видел.

— Эй! — Игнат вышел из-за перегородки. — Куда?!

Хлыщ остановился на середине лестничного пролёта и обернулся. Был он высокий, худой, с длинными взъерошенными чёрными волосами. И сам весь в чёрном — джинсы и что-то мешковато-молодёжное — то ли пиджак, то ли просто кофта, кто их разберёт... На похожем на клюв носу сидели круглые синие очки непотребно пижонского вида.

— Наверх, — вежливо ответил хлыщ, и эта вежливость взбесила Игната.

— Пропуск где?

— А зачем он мне? — пожал плечами хлыщ. Голос у него был слегка хрипловатый , а очки нахально поблёскивали, точно он уже решил, что Игната можно всерьёз не воспринимать.

— А ну спускайся! — рявкнул Игнат и, чтобы придать вес словам, положил руку на дубинку на поясе.

Дубинка была серьёзная, с металлическими шипами и встроенным шокером.

— А смысл, я уже почти поднялся. — хлыщ только что не зевнул.

Такого Игнат стерпеть уже не мог. Он шагнул на нижнюю ступеньку и замер.

Он уже не видел, как у хлыща за спиной появились четыре чёрных, в просинь, крыла; как вдруг оказалось, что его шевелюра наполовину состоит из длинных мягких перьев, а кофта-пиджак оборачивается камзолом из чёрной сосновой коры, обильно украшенной мелкими серебряными листочками и зеленоватыми стекляшками. Не было никаких спецэффектов вроде перетекания одного в другое, вырастания крыльев и прочего. Просто вдруг выяснилось, что Карне, а это был он, именно такой, а всё остальное было лишь обманом зрения, вроде того, как в тёмной прихожей меховую шапку можно сослепу принять за кошку.

Всего этого Игнат не видел, потому что деревянные глаза не больно-то приспособлены этого. Он потемнел и затвердел. Его седоватые волосы, кожа, синяя форма и даже дубинка, которую он всё так же крепко сжимал, стали превосходным дубом.

— Обойдёмся без маскировки, — буркнул себе под нос Карне и всё же спустился, вернее, слетел вниз, чтобы поближе осмотреть своё творение.

Игнат замер в напряженной позе, вцепившись одной рукой в перила, точно собираясь бежать по лестнице. Карне хмыкнул и, достав из-за голенища сапога небольшой кинжал, вырезал на одеревеневшей форменной куртке: «Наказан за нарушение субординации». После чего взмыл вверх, и ветер от его крыльев разметал по холлу информационные брошюрки со стойки информации.

Карне поднялся на самые верхний этаж и толкнул массивную дверь на лестничной площадке. Дверь легко отворилась, и Карне увидел за ней просторный, выкрашенный жёлтым коридор с другими, не такими внушительными, дверьми.

— Ну и? — спросил Карне непонятно кого.

Он плотнее придал крылья, протискиваясь в дверной проём. За одной из дверей женский голос распекал какую-то Свету, Света плаксиво оправдывалась. За другой кто-то очень громко что-то печатал, ругаясь вполголоса. Карне пошёл по коридору, читая на дверных табличках номера кабинетов, фамилии и должности, которые не говорили ему ровным счётом ничего. Пахло кофе и женскими духами, выпечкой и дезодорантом (хотя люди, скорее всего, не ощущали эти фоновые запахи, составляющие здесь основу их существования). Внимание Карне привлёк огромный тумбообразный принтер, попеременно мигающий красным и зелёным. Интуитивно король хийси понял, что устройство чего-то хочет, и успокаивающе погладил его шестипалой когтистой рукой по пластиковому боку.

Лампочки на принтере замигали чаще, сменив цвет на синий, совершенно не предусмотренный производителем. Но Карне уже шёл дальше — он услышал голоса.

Поворачивая, коридор расширялся, и дверь здесь была всего одна, зато двойная, как ворота. Рядом на стене красовалась табличка с золотыми буквами: «Конференц-зал». И из нутра конференц-зала с его красными плюшевыми креслами, в окружении людей, выше их почти на голову, выходила Куу.

Куу считалась богиней луны, потому что она, хоть и не управляла луной Сновидения, но умела с ней договариваться. Луна же в Сновидении была вздорной и своенравной. Она то висела, как положено, круглым шаром, и озаряла серебристым светом лес исполинских сосен, елей и берёз, то превращалась в гигантскую сороконожку и, сияя, бегала по земле, то вдруг таяла туманом и зависала над поверхностью реки или озера, высвечивая их до самого песчаного, с колышущимися водорослями, дна. А в последнее время она становилась гигантским ястребом и охотилась на машины и автобусы, унося их неведомо куда, во всяком случае, из этого неведомого ни автобусы с машинами, ни их пассажиры не вернулись. Учитывая, что в пище Луна не нуждалась, ситуация была загадочная. Карне же не без удовольствия слелил за всей этой лунной эпопеей и ждал, чем она закончится.

При его появлении всё смешалось: мужчины в костюмах и женщины в белых блузках и чёрных юбках попадали на колени, Куу замерла, явно озадаченная. Была она вся как из жемчуга, даже белая кожа слегка поблёскивала (человеческие женщины добиваются такого эффекта специальной пудрой), а тяжёлые волосы цвета светлого серебра падали на плечи. Точно желая подчеркнуть необычную даже для богов внешность, Куу надела светло-серое, без единого украшения, длинное платье, как водится у богов, без единого шва, из похожей на тусклый металл ткани. И только глаза её были полностью, непроницаемо чёрными.

Карне всё же был королём хийси, а значит, не имел права забывать о манерах. Он бросился к Куу и распластался перед ней в поклоне. Крылья его заняли почти всё свободное пространство, сбив кого-то с ног, а кого-то отпихнув к стене. Не обращая внимания на охи и ахзи, Карне проникновенно глянул на богиню поверх синих очков золотистиыми глазами и произнёс:

— Рад видеть вас, несравненная. Позвольте поприветствовать вас в этом...

Карне быстро окинул взглядом человеческую толпу, стеллаж с разноцветными папками и пейзаж, изображающий громадную электрическую лампочку, торчащую из воды на морском берегу.

— ... этом интересном месте. — закончил он.

— Это катастрофа... — произнёс срывающийся фальцет где-то за спиной Карне.

— Звони! — рыкнул хриплый бас.

Люди задвигались, но Карне и Куу не обратили на них внимания.

— Король Карне, — произнесла богиня. — Очень неожиданно видеть вас здесь. Прошу вас, встаньте.

Карне наградил Куу ещё одним золотым взглядом и встал. Люди с облегчением отлепились от стен — теперь они не боялись наступить на её крылья.

— Полагаю, вы здесь из-за этой истории с Луной? — король хийси церемонно подал богине руку и она вынуждена была её принять.

Карне был нахален и чрезвычайно вежлив. Куу могла бы испепелить его, вот только повода не было.

— Мне кажется, что вас зря потревожили, моя сиятельная, — произнёс Карне, доверительно наклоняясь к богине и обдавая её запахом прелой листвы и нагретой на солнце смолы. — Никто не мешал тем людям убегать в лес при появлении хищной луны, и тогда бы ей достались только железные коробки.

Он повёл Куу по коридору к выходу на лестницу. Оба уже перешли на наречие Высших, и с губ Куу падали то крохотные кристаллы, то изогнутые в причудливые символы кусочки медной и серебряной проволоки. От голоса Карне на жёлтых стенах вырастал мох, а по полу шмыгали крохотные ящерки. Мимо проскакал на оленьих ногах принтер, за которым тянулись стебли мяты и болиголова. Куу и Карне проводили его взглядом, и Куу произнесла:

— Они испугались и растерялись.

— Испуг и растерянность — не повод лишаться жизни, — возразил Карне.

С его черного рукава на серое платье богини переполз жук-олень. Богиня слегка вздрогнула.

— Простите, это всё природа хийси. — Карне когтистой рукой сгрёб жука в карман.

— Нужно помогать слабым, — возразила Куу, с явным облегчением наблюдая за исчезновением жука.

— Но в таком случае, прекраснейшая, они так и останутся слабыми. Позвольте!... — Карне вытащил из уже другого кармана второго жука, к счастью, он оказался вырезанным из ели и покрытым тёмным лаком, с вделанными в спинку разноцветными камушками. Сделан он был чрезвычайно искусно, так, что структура дерева подчёркивала форму крыльев.

Жука Карне прикрепил к платью обомлевшей богини — и почти коснулся обтянутой платьем груди.

— Великолепный Ильмаринен обучил меня многому, но эта безделушка всего лишь жалкое подражание его мастерству, — объяснил Карне. — Тем не менее камни светятся, когда Луна захочет изменить форму.

— Благодарю вас, Карне. Вы очень добры.

— Не стоит, прекраснейшая.

Карне проводил Куу до выхода, где её уже ждал горбатый запорожец из белого перламутра и с чёрными окнами. Размером он был раза в два больше, чем задумали люди, чтобы высокой богине не приходилось пригибаться. Колёса ему заменяли железные орхидеи. Задняя дверь распахнулась сама собой, и Карне увидел кресло-качалку тёмного дерева, обтянутую искрящейся тканью. Куу кивнула ему и шагнула внутрь. Она уселась в кресло, качнув его, и дверь запорожца плавно закрылась, скрывая её от Карне. Лепестки железных орхидей завращались, и запорожец вертикально взмыл вверх. Карне проводил его взглядом, пока тот не исчез среди веток исполинских, просвеченных жёлтыми солнечными полосами, ясеней, после чего вернулся в Комитет.

Он когтем щёлкнул Игната по лбу и взлетел.

* * *

На верхней площадке его ждало занимательное зрелище: две группы людей спорили и ожесточённо ругались, причём настолько увлеклись этим процессом, что не заметили крылатого хийси. Карне воспользовался этим и, не долетев до площадки, зацепился когтями на крыльях за балясины перил, подтянулся на них и бесшумно устроился повыше — на перилах рядом с железной чердачной дверью. После чего безошибочно вычленил лидеров этих двух кучек.

Лидерами были животастые мужики, оба в костюмах разных оттенков серого, только один был блондином и помоложе, а второй постарше и лысый.

— Вы понимаете, что вы наделали?! — распалялся лысый, и лысина его медленно наливалась, как спелый помидор. — Он был на нашем этаже!

— И как мы могли этому помешать?! — так же криком возражал блондин.

— А мне плевать! — лысина лысого наконец достигла нужного оттенка красного и больше не менялась.

— Вам на всё плевать, кроме себя! — блондин сам только что не плюнул, но каким-то образом сдержался.

За спинами этой парочки, постепенно сближавшейся животами, толпились люди. Армия блондина состояла из двух парней — один долговязый и лохматый, похожий на наглую дворнягу, второй — тоже высокий, темноволосый и смазливый, оба не в костюмах, а в джинсах и футболках; за парнями маячили две девицы — одна низенькая, бойкого вида, красноволосая и в короткой юбке, другая — пусть и полноватая, но нежная, пастельная, с чудесными пепельными кудрями и точно светящейся кожей.

За лысым стояли две женщины в белых блузках и тёмных юбках, одна прижимала к груди планшет. Они показались королю хийси не очень интересными. Рядом с женщинами околачивались ещё какие-то костюмы, к ним Карне не особо присматривался.

Между лысым и блондином, точно арбитр, стояла женщина в розовом свитере, которую Карне сразу узнал.

— Это король хийси, — сказала женщина в свитере.

Лысый повернулся к ней.

— Отлично! — припечатал он. — Как же я сразу не догадался?!

— Я работаю здесь уже тридцать шесть лет, — спокойно произнесла женщина. — И могу сказать, что хийси управлять невозможно. Это стихия.

— Наталья Петровна, а вы можете как-то встречать свою стихию и изолировать её от приличных людей? Или за тридцать шесть лет вы этому не научились?

— Так, а давайте вот без этого! — парень, похожий на дворнягу, внезапно вышел из-за спины своего блондинистого начальника и встал перед лысым.

Тот, не ожидавший подобного, резко шагнул назад.

— Сеня, не надо, — сказала Наталья Петровна.

Блондинистый начальник на всякий случай взял своего дворянина за плечо. Карне подумал, что драки не будет: лысый трусоват, а дворянина не пустят. Это было скучно, и он решил, что пора проявить себя.

Почти двухметрового Карне с его его крыльями с размахом в четыре метра не замечали, потому что он сам этого не хотел. Он не становился невидимым, хотя хийси и это умеют, просто перешёл в недоступный людям слой восприятия. Сейчас же все вокруг осознали, что на лестничной площадке перед чердаком сидит на перилах, упираясь в пол чёрными крыльями, хийси в круглых синих очках.

— Прошу прощения, — произнёс он. — Мне кажется, что этот спор несколько бессмысленный.

Все дружно повадились ниц. Из дверей выскочил и помчался вниз по лестнице принтер с волочащимися за ним плетьми мяты и болиголова. Он цокал оленьими копытами и выглядел настолько счастливым насколько это возможно для принтера.

***

— Ммм, царство бюрократии, — произнёс Карне, входя в кабинет. — Или хаоса — это как посмотреть.

— Пожалуйста! — Наталья Петровна подала на овальном подносе нарезанный сыр, вафельные трубочки и стакан с крепким чаем.

Карне взял кусок сыра, закинул в рот, по-птичьи вскинув голову, и сказал:

— Я тебя помню.

— Вас тоже сложно забыть, Великий Бессмертный, — ответила Наталья Петровна.

Голос её был спокойным, поднос в руках не дрогнул. Казалось, что воздух в кабинете замер от дерзости. Людочка судорожно вздохнула, Палыч побледнел, остальные вжались в стены и шкафы — кто где стоял. Карне расхохотался смехом, похожим на карканье, и взял с подноса трубочку.

— Вы тогда считали, что мы что-то вроде говорящих животных, — Карне взял с подноса стакан и, сделав глоток, пошёл с ним по кабинету, подметая крыльями исцарапанный паркетный пол-ёлочку.

— Мы хотели сотрудничать. — Наталья Петровна как можно бесшумнее поставила поднос на стол.

— Сотрудничать... — Карне остановился перед фикусом с большими глянцевыми листьями. — Я полагал, что сотрудничество подразумевает взаимную выгоду.

Он подул на фикус, и у основания каждого листа набухло по прозрачному, точно сделанному из бутылочного стекла, бутону.

— Мы... готовы вам помочь, — запинаясь, произнёс Палыч. Лоб его покрылся каплями пота.

— Помочь мне? — Карне резко повернулся к нему, и Палыч снова стал белее мела.

— Впрочем, это даже интересно. — он развернул офисный стул спинкой от себя и сел на него верхом, глядя на Палыча золотыми глазами поверх синих очков крайне благожелательно. — Готов выслушать.

Палыча спасло чудо в виде распахнувшейся двери.

— Что у вас тут вообще такое? — заговорил невысокий мужичок в кепке и рабочих штанах. — Нет никого, да ещё и статую эту дурацкую на проходе поставили...

— Статуя дурацкая, — согласился Карне. — Но пусть будет.

И тут мужичок заметил короля хийси, глядевшего на ней с доброжелательным интересом.

— Великий Бессмертный! — взвыл мужичок и брякнулся на пол лицом вниз. — Простите!..

Карне вздохнул, поболтал в стакане остатки чая и спросил:

— С чем пожаловали, любезнейший?

— Жалоба... жалоба у меня была! — проскулил в пол мужичок.

— Ну это понятно, — кивнул Карне и встал со стула.— Люди всё время жалуются. А какая именно?

Он сполоснул стакан над маленькой железной раковиной в кухонном уголке и поставил его под сопло кофеварки. Из кофеварки полилась красноватая, жидкость.

— Рыбы-единороги... — несчастным голосом сообщил паркету мужичок. — На лодке не выйдешь — сразу протыкают, даже если с удочкой — на берег лезут и пытаются цапнуть. Зубищи огромные!

— Зубищи — наше всё! — с гордостью произнёс Карне. — Адаптированы для захвата практически любой добычи.

Он прошёл мимо призывно посмотревшей на него Людочки. Развалившись в кресле, она снова начала любимую игру с туфлей, но Карне не обратил на неё внимания, и туфля со стуком упала на пол. Он протянул стакан Олечке. Палыч за спиной короля хийси сделал ей страшные глаза, лицом и руками показывая, что она должна это выпить.

Трясущимися руками Олечка взяла стакан и посмотрела на Карне — впервые в упор. Его скуластое лицо было бы даже красивым, если б не непонятная неправильность, которую ей никак не получалось уловить. От него пахло смолой и прелыми листьями, и ещё Олечке вдруг захотелось потрогать его крылья, ощутить упругость чёрных перьев. Король хийси навис над ней, заслонив Палыча, да и вообще весь кабинет, глаза его подёрнулись зеленью поверх золотого. Олечка посмотрела на Егора, Егор смотрел в сторону. И тогда она закрыла глаза и в несколько глотков осушила стакан.

— Брусника с мёдом, — удивлённо сказала Олечка.

— Брусника с мёдом, — подтвердил Карне и забрал у неё стакан.

После того как Олечка не рассыпалась кучей сухих листьев и из ушей у неё не полезли гусеницы, все немного расслабились, к мужичок на полу проговорил:

— Они Санька сожрали прямо в лодке. Потом потише стало.

— Вот вам и решение проблемы, — сказал Карне, отходя от Олечки. — Они любят человечину, значит, их надо ею накормить.

— Человеческие жертвы неприемлемы! — отрезала Наталья Петровна.

Карне её тон не смутил. Он оставил Олечку и двинулся дальше по кабинету, рассматривая календари с репродукциями Айвазовского и Дали и читая надписи на корешках папок в шкафах.

— Жертвы всё равно будут. Вот сейчас одна была как раз принесена, — произнёс он. — Не рациональнее ли выбрать того, кто не слишком нужен.

— Мы не можем пускать в расход соплеменников, — ответила Наталья Петровна.

— Но регулярно пускаете. Взять хотя бы ту войну, от которой вы так удачно бежали сюда.

— Это... совсем другое... — Наталья Петровна чуть запнулась.

— Конечно, — Карне кивнул, как дёргают головой птицы. — Совсем другое. И потому ваши сородичи так радостно перешли на человечину.

— Что?!

Вопль был коллективным, и даже мужичок на полу оторвался от паркета. Карне наслаждался эффектом, стоя в центре кабинета. Солнце зеленило его крылья.

— Это эти, ваши... которые всё мне истыкали своими вешках, — произнёс он. — Кстати, чтобы я больше ничего подобного не видел.

— Вы превратили их в чудовищ, — сказала Наталья Петровна.

— Я их адаптировал, — ответил Карне. — С таким строением зубов они могут питаться чем угодно, но выбрали бывших сородичей. Наверное, всегда об этом мечтали.

— Вы, люди, не можете жить без того, чтобы не рвать, кромсать и одерживать верх над тем, кто слабее. Это — ваша суть. — Карне повернулся к Олечке и говорил точно только для неё, голос его звучал чуть печально. — Не для еды или защиты, а просто так.

— Но... — Арсений побледнел, запнулся, но продолжил. — Их можно... Вы можете превратить обратно?

— Могу. — Карне пожал не плечами — крыльями. — Только захотят ли они этого?

— Они люди и должны быть людьми! — отрезала Наталья Петровна.

Если честно, то она могла смириться с надменными богами (хотя Куу была очень даже милой), со звериной яростью хийси, но вот эта королевская философия её несказанно раздражала. И ещё её раздражало, что Карне понимает, что её раздражает, и явно потешается над этим.

— Кому должны? — участливо и кротко спросил Карне.

Повисло молчание. Мужичок на полу огляделся и на четвереньках прополз в уголок между стеной и шкафом с куртками. Прозрачные бутоны на фикусе начали раскрываться в прозрачные цветы, из каждого вылетал маленький автобус со стрекозиными крылышками и кружил по кабинету, пока не находил приоткрытое окно. Двигались они так быстро, что было не разглядеть, есть ли внутри люди.

— Я — всего лишь возможность, — продолжил Карне. — Я — то что случилось с ними, когда они забрели не туда. А выбор они сделали сами.

— А что делать нам? — спросил Палыч.

— Что хотите, — отозвался Карне. — Откройте окно.

Палыч бросился и отворил обе рамы. В кабинет ворвался уже по-осеннему прохладный ветер, сверкнуло на стекле солнце. Карне вскочил на подоконник, легко, как зверь. Уже снаружи хлопнули крылья. Стало тихо, пусто и сразу как-то нечего делать.

— А... с этими... рыбами-единорогами что? — спросил мужичок.

Палыч, всё ещё стоя у окна. — Они ж, типа, ваши теперь получаются? Я жалобу писать буду! Новую!

Без Карне он расхрабрился и собрался ещё что-то сказать, но его прервал топот из коридора. Дверь распахнулась, едва не прибив мужичка и в кабинет влетел Игнат.

— Где он?! — рявкнул охранник. — Без пропуска... Я...

Олечка посмотрела на ветки ясеней в окне и сказала:

— Вы хотели попросить пропуск у короля хийси, Игнат Семёнович.

Все уставились на неё — чтобы Оля что-то говорила — такого не полагалось. Оле полагалось тихо работать, желательно, не только за себя, но и за кого-то ещё, например, за вечно опаздывающего Арсения или за Людочку, которая вечно «не успевала». Но ей уже было всё равно. От куртки Игната со стуком отвалился жёлудь, бывший на месте пуговицы.

Оля встала, подошла к шкафу (мужичок с жалобами чуть посторонился) и вытащила лёгкий плащ. Потом спросила:

— Никто же больше не будет?

И, вытащив из принтера, по недосмотру не оживлённого Карне, лист бумаги, скребла в него половину грюйера. В полной тишине она протиснулась мимо Игната — всё равно уже пора было идти на обед. Наверху топали, ловили оживший принтер, а лестницу увивали плети мяты и болиголова.

Оля пошла по узкой тропинке к базару, но не дошла, свернула в заросли и какое-то время двигалась наугад и в итоге заросли сжалились, расступились, открыв небольшую, как два дивана, полянку. На ней, поджав под себя ноги, лежал геральдик. Оля подождала. Геральдик смотрела на неё, слегка прищурившись, и не нападал. Тогда она высыпала сыр из бумажного кулька в ладонь и протянула серому зверю. Тот понюхал и осторожно взял один кубик, тепло дыхнув в руку.