Будни некроманта. Новая версия.

Будни некроманта

---

Пролог

Солнце клонилось к закату, но человек в плаще продолжал копать. Пот заливал глаза, руки ныли от усталости, но он не останавливался — земля летела из ямы, пока лопата с глухим стуком не ударила во что-то твёрдое.

Лес вокруг жил своей жизнью. Где-то вдали перекликались птицы, ветер шелестел в кронах деревьев. Обычный вечер. Обычный лес. Обычная могила.

Он замер.

— Наконец-то.

Голос охрип от долгого молчания. Он бросил лопату и принялся разгребать землю руками, торопливо, почти зло. Под пальцами проступили прогнившие доски крышки гроба. От них пахло сыростью и тленом — запахом, который въедается в кости за долгие годы, проведённые в земле.

Всё это — не ради наживы, не ради силы. Только ради одного: верный слуга, который поможет закончить то, что не даёт покоя десять лет.

Доски поддались легко — дерево истлело, превратилось в труху. Он откинул крышку в сторону и замер, вглядываясь в то, что лежало внутри.

Скелет.

Обычный, на первый взгляд: кости потемневшие от времени, истлевшая одежда, которая рассыпалась бы от одного прикосновения. Рост — чуть выше среднего, руки, ноги, череп — всё на месте. Запах — сырость, трухлявое дерево и старая кость. Он знал этот запах слишком хорошо.

Ничего, кроме...

— Что за...

Мужчина склонился ниже, забыв про усталость. От скелета исходила аура. Слабая, почти незаметная, но вполне реальная. Такая не возникает просто так, не остаётся в костях через сто лет после смерти.

— Ты был магом, — прошептал он, разглядывая череп, и пальцы невольно дрогнули.

Солнце село за горизонт, и тьма накрыла кладбище мгновенно, будто только и ждала этого момента. Воздух стал плотнее, холоднее — ночная сырость пробирала до костей. Мужчина выпрямился, разминая затёкшую спину, подошёл к рюкзаку, валявшемуся у надгробия, и вытащил факел с огнивом. Пара ударов — и язычок пламени разогнал мрак, выхватив из темноты оскаленный череп.

— Пора заканчивать.

Он опустился на колени перед скелетом, коснулся пальцами холодного черепа. В воздухе поплыл тихий шёпот — слова на языке, старше самих богов. Пальцы чертили на кости невидимую печать: пятиконечная звезда, вписанная в круг.

Когда он убрал руку, по скелету пробежала дрожь. Воздух вокруг него замерцал, пошёл рябью, а затем тело окутала тусклая, мертвенно-бледная дымка. Кости скрежетнули, стягиваясь невидимыми мышцами, — иллюзия плоти, которую видел только тот, кто владеет силой.

Скелет сел.

В пустых глазницах вспыхнули два красных огонька. Они смотрели на некроманта. Без страха. Без злости. Растерянно, будто только что проснулись и никак не могли понять, где находятся.

Тишина. Только потрескивание факела и тяжёлое дыхание старика.

«Где я?»

Мысль пришла откуда-то изнутри — тихая, робкая. Он попытался открыть глаза, но понял, что они уже открыты. Только пустота там, где должны быть глаза.

Он попытался вздохнуть — глубоко, как делают, когда просыпаются после долгого сна. Вдоха не было. Грудь не поднялась, лёгкие не наполнились.

«Не могу дышать».

Он хотел испугаться, но вместо страха пришло только недоумение. Он попытался пошевелить пальцами — они послушались. Движение есть, но ощущения — никакого. Будто смотришь на чужие руки и угадываешь, что они делают. Он смотрел на них и не понимал, как это работает. Просто хотел — и они слушались. Будто кто-то другой, невидимый, дёргал за ниточки, а он только угадывал, что это его руки.

«Где я? Что со мной?»

Он огляделся. Мир стал плоским, лишённым красок. Только оттенки серого. И среди этого серого мира — человек. Старик в плаще, который сидел на земле и тяжело дышал.

«Кто это?»

— Ну, здравствуй, — выдохнул мужчина и не сдержал улыбки — кривой, усталой, почти безумной. — Приветствую тебя... слуга. Снова в мире живых. Хотя ты мёртв. Это уже неважно.

Он помолчал, а потом заговорил снова — быстро, будто боялся, что не успеет:

— Я призвал тебя, чтобы ты служил мне. Выполнял всё, что скажу. Пока не закончу то, ради чего... Пока не закончу.

Последние слова он почти выплюнул. А потом ноги подкосились, и он рухнул на землю, тяжело дыша, утирая пот со лба грязной рукой.

Скелет смотрел на него.

«Слуга». Слово обожгло. Чужое, липкое, оно лезло в мысли, царапало изнутри.

«Я не слуга, — подумал он с неожиданной злостью. — Я... кто?»

Он попытался вскочить, убежать от этого слова, от этого старика, от всего. Но тело не слушалось — только пальцы слабо дрогнули, да челюсть клацнула впустую.

«А если откажусь? Отправит обратно?»

Тьма внутри сжалась, напоминая о себе. Она никуда не делась — она ждала. Там, глубоко, где должна была быть душа. И от этого знания почему-то становилось почти спокойно: хуже уже не будет.

«Не помню».

Мысль пришла откуда-то изнутри — тихая. Он не знал, откуда взялись эти слова, но они были правдой.

«Не помню, кем был. Не помню имени. Не помню лица. Ничего».

Тьма. Вот что он помнил. Бесконечная, густая, как смола, тьма, в которой он плыл — без времени, без цели, без надежды. Там было страшно. Не так, как бывает страшно, когда знаешь, чего боишься. А по-другому — когда не знаешь ничего, кроме этого липкого, бесконечного мрака.

А потом что-то схватило его. Грубо. Властно. Он попытался вырваться, но сил не было. Его тащили сквозь тьму, сквозь холод, сквозь пустоту, а он не мог даже закричать.

И вдруг — свет. Маленькая искра впереди. Она манила. В ней было что-то родное. Тёплое. Он шагнул.

И очнулся здесь. В яме. Рядом с человеком, который теперь сидел на земле и тяжело дышал.

«Почему я? — спросил он у тишины. — Из тысяч мёртвых — почему именно я?»

Ответа не было. Только тишина и дыхание старика.

«Значит, я скелет».

Скелет посмотрел на свои руки. Кости. Жёлтые, старые, с тёмными пятнами. Пальцы шевелились — по крайней мере, он видел, что они движутся. Чувствовал ли он их? Вряд ли. Только знание: это мои руки, они слушаются.

Внутри было пусто. Не больно, не холодно — просто пусто. Как будто из него вынули всё, что делало его человеком, и оставили только эту оболочку.

Он снова попытался вдохнуть — на всякий случай. Снова ничего.

«Не дышит. Совсем».

Он знал, что должен испугаться. Но не мог. Вместо страха — только тихое недоумение.

«Может, я умер?»

Мысль была такой простой и такой очевидной, что он даже не удивился.

«Слуга», — всплыло в памяти слово, которое старик выкрикнул, пока вливал в него силу. — «Значит, я теперь... чей-то?»

Он не знал, что думать об этом.

Старик тем временем зашевелился, попытался встать. У него не получалось — ноги не держали, руки тряслись.

Скелет смотрел на него и чувствовал растерянность. Этот человек вытащил его из тьмы. Дал ему что-то похожее на жизнь. А теперь говорит: служи.

«А если откажусь? Отправит обратно?»

При одной мысли об этом внутри всё сжалось. Нет. Только не туда.

«Значит, придётся служить. Пока не пойму, что делать дальше».

Старик наконец поднялся на ноги, шатаясь, подошёл ближе. Скелет вгляделся в его лицо.

Старик. Лет пятьдесят, а может, и все шестьдесят. Седая щетина, глубокие морщины, глаза — пустые. Но в этой пустоте теплилось что-то ещё. Что-то, чему он сам, кажется, не давал названия.

— Ты меня понимаешь? — спросил старик, присаживаясь на корточки. — Если да — кивни.

Скелет кивнул. Медленно. Осторожно.

Старик улыбнулся. Улыбка вышла нехорошей — гнилые зубы, кривая усмешка человека, который давно разучился радоваться. Но в глазах мелькнуло что-то тёплое. Почти неуловимое.

— Ну надо же. Боги надо мной издеваются или благоволят — не пойму. Послали умного скелета.

Он хлопнул себя по коленям и с трудом выпрямился.

— Ладно. Ночь на дворе. Пошли в дом, там поговорим. Встать-то сможешь?

Скелет кивнул и попытался подняться. С первой попытки не вышло — тело слушалось плохо. Со второй удалось кое-как встать на ноги. Старик подхватил его под локоть.

— Держись. Пошли.

И они побрели через кладбище. Луна светила холодно и ясно, заливала могилы призрачным светом, делала тени длинными и острыми. Где-то вдалеке ухнула сова. Лес молчал, будто прислушиваясь к шагам двоих, что шли сквозь могилы. Мир вокруг оставался серым — ни красок, ни тепла. Но рядом был старик, и его рука, хоть и дрожащая, держала крепко.

Скелет шёл, стараясь не шататься, и думал:

«Я не знаю, кто я. Не знаю, где я. Но туда, во тьму, я не вернусь. Ни за что. Даже если тот, другой, внутри меня — захочет».

Они пошли дальше.