Будни Пападанца

Глава 1

Сначала была тьма. Не та уютная, бархатная темнота, в которой растворяешься перед сном, устав от бесконечных таблиц Excel и мигания монитора. Нет, это была тьма вязкая, давящая, пульсирующая чем-то древним и пугающим. И был холод. Пронизывающий, абсолютный холод, который, казалось, выстудил саму душу, оставив от неё лишь дрожащий, испуганный комок.

Я попытался вдохнуть, но легкие не повиновались. Они были словно склеены, наполнены чем-то тяжелым. Паника — липкая, животная — захлестнула сознание. Я умираю? Или я уже умер? Последнее, что я помнил... Черт, а что было последним? Визг тормозов? Боль в груди? Или просто темнота офиса, где я задержался допоздна, дописывая квартальный отчет?

Внезапно мир взорвался. Это был не взрыв света, а взрыв боли и ощущений. Меня сдавило со всех сторон, проталкивая куда-то через узкий, невыносимо тесный туннель. Кости трещали, плоть горела. Я хотел закричать, потребовать, чтобы это прекратилось, пригрозить судом, вызвать скорую — сделать хоть что-то, что делает взрослый, цивилизованный человек в стрессовой ситуации. Но вместо членораздельных слов из меня вырвался лишь жалкий, булькающий хрип.

А потом — ослепительный, режущий глаза свет. И звук. Грохот, оглушающий рёв чужого мира. Какие-то голоса, грубые, громкие, искаженные, словно я слышал их сквозь толщу воды. Холодный воздух обжёг кожу, каждый нерв взвыл от неожиданного прикосновения к чему-то шершавому.

— Вздохни! Ну же! — голос прозвучал как удар грома. Грубый, женский, властный.

Меня перевернули вверх ногами. Мир закружился в тошнотворной карусели. А затем последовал шлепок. Унизительный, болезненный шлепок по тому месту, где у взрослого мужчины должна быть хоть какая-то гордость.

Боль пробила барьер. Я раскрыл рот и закричал. Не от страха, не от возмущения — просто потому, что воздух, наконец, ворвался в мои легкие, раздирая их, заставляя работать. Это был крик жизни, но для меня он звучал как крик отчаяния.

— Живой! Живой пацан! — радостно гаркнула великанша, чье лицо, изрытое морщинами и похожее на печеное яблоко, нависло надо мной. Её руки были огромными, шершавыми, пахнущими чем-то кислым и кровью.

Я попытался сфокусировать зрение, но мир расплывался в неясные пятна охры, серого и коричневого цветов. Я чувствовал себя невероятно слабым. Руки и ноги не слушались, они дергались хаотично, ударяясь о пустоту. Что со мной? Инсульт? Паралич? Почему я такой маленький?

Меня завернули во что-то колючее. Ткань царапала кожу, словно наждак. Я снова попытался возмутиться: «Послушайте, это нарушение санитарных норм! Где врач? Я требую...»

Но вместо слов вырвалось лишь пронзительное: «Уа-а-а-а!»

Осознание ударило сильнее, чем тот шлепок. Я слышал себя. Это был не мой голос. Это был голос младенца.

***

Первые дни — или недели? — слились в бесконечный, мучительный кошмар. Время потеряло свой линейный смысл. Существовало только «сейчас», и это «сейчас» обычно состояло из голода, холода или мокрых пеленок.

Я был заперт. Замурован в теле беспомощного куска плоти, который не умел даже держать голову. Мой разум, разум тридцатилетнего аналитика с высшим образованием, бился в истерике внутри черепной коробки размером с грейпфрут. Я помнил вкус хорошего кофе, запах метро в час пик, ощущение гладкого пластика клавиатуры под пальцами. Я помнил, как рассчитывал ипотеку и выбирал подарок маме на юбилей. И вот теперь я лежал в деревянном корыте, набитом соломой, и не мог даже отогнать муху, севшую мне на нос.

Боже, как это унизительно. Гадить под себя, не имея возможности контролировать этот процесс. Орать, чтобы привлечь внимание, потому что речевой аппарат просто не способен на артикуляцию. Видеть мир как размытое пятно близорукого старика.

Сначала я думал, что это кома. Галлюцинация умирающего мозга. Но галлюцинации не бывают такими... последовательными. В них нет запаха прокисшего молока, въевшегося в дерево колыбели. В них нет постоянной, ноющей боли в деснах. В них нет этого чувства тяжести гравитации, к которому тело младенца еще не привыкло.

Постепенно, сквозь пелену отчаяния, я начал наблюдать. Аналитик во мне, привыкший систематизировать данные, проснулся раньше, чем смирение.

Я был в деревянном доме. Сруб. Грубый, потемневший от времени и копоти. Потолка как такового не было — я видел балки и соломенную крышу, сквозь которую кое-где пробивались лучики света, танцуя в пыли. Пол был земляным, утрамбованным до твердости камня. В центре помещения находился очаг, сложенный из серых валунов. Дымохода не было, или он был плохим — дым скапливался под крышей, щипля глаза и заставляя кашлять.

Это было не просто прошлое. Это была нищета. Древняя, беспросветная, средневековая нищета.

Люди, окружавшие меня, были под стать обстановке. Мои... родители.

Отца звали Торвальд. Я вычленил это имя из потока чужой речи довольно быстро. Огромный, как медведь, с бородой цвета старой соломы и руками, похожими на корни дуба. Он пах потом, землей и, иногда, чем-то резким, похожим на дешевый эль. Он редко подходил к моей колыбели. Чаще всего он просто сидел у очага, уставившись в огонь, и точил какой-нибудь инструмент или чинил упряжь. Его молчание было тяжелым, как камни в фундаменте дома.

Мать звали Ингрид. Она была моим единственным источником тепла и, как ни прискорбно признавать, еды. Молодая женщина, хотя тяжелая жизнь уже оставила отпечатки усталости вокруг её серых глаз и в уголках рта. Её руки были огрубевшими от работы, с обломанными ногтями, но прикасалась она ко мне с удивительной нежностью. Она часто напевала что-то тихое, монотонное, пока качала люльку или кормила меня грудью. К этому процессу я привыкал дольше всего, сгорая от стыда каждый раз, пока голод не брал верх над моралью взрослого человека.

Были еще двое. Мелкие демоны, как я их про себя окрестил в первые дни, когда голова раскалывалась от шума.

Бьёрн. Старший брат. Лет пяти или шести. Вечно чумазый, с сопливым носом и ободранными коленками. Он смотрел на меня с любопытством юного натуралиста, разглядывающего жука, которого собирается раздавить. Пару раз он тыкал в меня пальцем, проверяя на прочность, пока мать не давала ему подзатыльник. В его глазах не было злобы, скорее, простое детское непонимание, зачем в доме появился еще один кричащий рот.

И Астрид. Ей было около восьми. Маленькая хозяйка. Она уже носила такой же серый передник, как у матери, и её светлые волосы были туго заплетены в две косы. Она часто присматривала за мной, когда мать была занята. Астрид говорила со мной. Много, быстро, на непонятном языке, но с интонацией, полной важности и заботы. Она поправляла мои пеленки (за что я был ей мысленно благодарен), отгоняла мух веткой и иногда давала пососать тряпицу, смоченную в сладкой воде.

Эйрик. Так они называли меня. Эйрик.

Я повторял это имя про себя, катая его на языке сознания. Эйрик. Звучало твердо, по-северному. Коротко, как удар топора. Прощай, Алексей Николаевич. Прощай, менеджер среднего звена. Здравствуй, Эйрик, сын крестьянина Торвальда.

***

Язык давался с трудом. Это не английский в школе, где у тебя есть учебник и словарь. Здесь был метод полного, бескомпромиссного погружения. Я слушал. Вслушивался в каждое сочетание звуков, сопоставлял их с действиями.

«Мат» — еда. «Ватн» — вода. «Слепа» — спать. «Фар» — отец. «Мур» — мать. Слова были короткими, рублеными, гортанными. Язык напоминал странную смесь скандинавских наречий и немецкого, но с совершенно иной мелодикой. Грамматика, судя по всему, была сложной, но пока мне хватало существительных.

Мозг ребенка — удивительная штука. Даже с моим взрослым сознанием я чувствовал, как нейронные связи формируются с бешеной скоростью. Пластичность детского мозга в сочетании с аналитическим опытом взрослого давали поразительный эффект. К шести месяцам (как я определил по смене сезонов за открытой дверью) я понимал почти всё, о чем говорили домочадцы. Понимал, что урожай в этом году плохой, что сосед Свен украл у нас курицу, и что зима будет долгой.

Быт был суров. Утром семья просыпалась с рассветом. Отец уходил в поле или в лес. Мать хлопотала по хозяйству: доила козу (корова была роскошью, о которой только мечтали), готовила похлебку из репы и зерна, стирала белье в ледяной воде ручья, таская его в корзинах. Дети помогали. Даже Бьёрн таскал хворост. Бездельничал только я, лежа в своей колыбели или, когда стал постарше, ползая по земляному полу, изучая мир с высоты тридцати сантиметров.

Пол был картой моего мира. Здесь, у очага, тепло и сухо, но можно получить ожог от вылетевшего уголька. Там, у двери, дует сквозняк, и земля всегда влажная. Под лавкой, где сидит отец, можно найти интересные вещи: щепки, обрывки кожи, иногда потерянную пуговицу. Однажды я нашел там ржавый гвоздь и рассматривал его как величайшее сокровище, пока Астрид с визгом не отобрала его.

Иногда, когда меня выносили на улицу, я видел небо. Оно было другим. Не таким, как в моем мире. Глубоким, пронзительно синим днем и усыпанным таким количеством звезд ночью, что захватывало дух. Созвездия были чужими. Я искал Большую Медведицу, Орион — привычные ориентиры, — но находил лишь хаос незнакомых светил. Это было окончательным подтверждением. Я не просто в прошлом. Я не на Земле.

У нас были две луны. Одна большая, бледно-желтая, похожая на нашу, земную. И вторая — маленькая, красноватая, стремительная, проносящаяся по небосводу за несколько часов. Местные называли её «Око Хранителя». Когда она восходила, мать всегда плотнее закрывала ставни и шептала молитвы каким-то своим богам.

***

Смирение пришло не сразу. Сначала была злость. Злость на несправедливость. Почему я? За что? Я не был святым, но и злодеем тоже. Обычный человек, платил налоги, переводил бабушек через дорогу... ну ладно, не переводил, но место в метро уступал. И вот награда — средневековая дыра, где, вероятно, нет ни антибиотиков, ни стоматологии, а средняя продолжительность жизни едва дотягивает до сорока.

Потом пришла депрессия. Лежать сутками, глядя в соломенную крышу, и осознавать, что ты никогда больше не посмотришь новый фильм, не съешь пиццу, не позвонишь друзьям. Что все, кого ты знал, остались там, в недосягаемой дали другой вселенной. Что для них ты мертв.

Но человеческая психика — удивительно адаптивный механизм. Особенно когда она заперта в теле, которое бурлит гормонами роста и жаждой жизни. Инстинкты тела брали свое. Когда я начал ползать, радость от этого простого достижения затмила тоску по интернету. Когда я впервые смог встать, держась за скамью, и увидеть стол с нового ракурса, я почувствовал гордость, сравнимую с получением повышения.

Я учился жить заново. И в этой новой жизни были свои, пусть и маленькие, радости. Тепло материнских рук. Вкус первой твердой пищи — размоченной в молоке лепешки. Запах сена в сарае. Искры огня в очаге, на которые можно смотреть бесконечно.

Но было что-то еще. Что-то, что я не мог объяснить логикой своего прошлого мира. Ощущение. Едва уловимое, как дуновение ветра в безветренный день. Иногда, засыпая, я чувствовал странную вибрацию в воздухе. Словно пространство вокруг было натянутой струной, которая тихо гудела.

Я списывал это на особенности детского восприятия. На развивающиеся органы чувств. Пока не случился тот вечер.

***

Был конец осени. Холодный ветер завывал в щелях дома, заставляя пламя в очаге плясать неистовый танец. Торвальд еще не вернулся — он ушел в лес за дровами и задерживался. Ингрид нервничала. Она то и дело подходила к двери, приоткрывала её, впуская в дом клубы морозного пара, и вглядывалась в темноту.

Бьёрн и Астрид сидели тихо, прижавшись друг к другу на сундуке. Я ползал неподалеку от очага, стараясь держаться в тепле. Атмосфера тревоги была почти осязаемой. В этом мире ночь была опасна. В темноте водились волки, разбойники и, судя по шепоткам взрослых, твари пострашнее.

Наконец, дверь распахнулась. Вошел отец. Он не просто вошел — он ввалился, тяжело дыша. На его плече была огромная вязанка дров, но лицо было бледным, а на левой руке, которую он прижимал к груди, расплывалось темное пятно.

— Торвальд! — вскрикнула мать, бросаясь к нему.

Отец сбросил дрова с грохотом, от которого я вздрогнул. Он осел на скамью, стиснув зубы.

— Волчья стая, — прохрипел он. — Еле отбился топором. Один зацепил.

Он отнял руку от груди. Рукав грубой рубахи был разодран, а под ним зияла рваная рана. Кровь текла густо, темно, капая на земляной пол. Я замер. Вид такого количества крови пугал, но еще больше пугал запах — металлический, резкий.

Дети заплакали. Астрид спрятала лицо в плечо брата. Ингрид побледнела, но не впала в истерику. В этом мире женщины были крепче, чем казались.

— Астрид, воды! Чистой тряпицы! Бьёрн, подкинь дров, живо! — скомандовала она. Голос дрожал, но слова вылетали четко.

Она подбежала к отцу, разорвала рукав окончательно, обнажая рану. Зрелище было ужасным. Мясо было вырвано, виднелась кость. В моем мире это означало бы хирургию, швы, антибиотики и долгую реабилитацию. Здесь это могло означать гангрену и смерть. Или потерю руки, что для крестьянина равносильно смерти.

Я смотрел, не в силах отвести взгляд. Я чувствовал себя абсолютно беспомощным наблюдателем. Что я мог сделать? Посоветовать промыть рану спиртом? Его здесь нет. Наложить жгут? Я младенец, я даже встать толком не могу.

Мать промыла рану водой, которую принесла Астрид. Отец рычал сквозь зубы, его лицо покрылось испариной. Кровь не останавливалась.

И тогда Ингрид сделала то, от чего у меня перехватило дыхание. То, что перевернуло всё мое понимание этого мира.

Она положила ладони над раной, не касаясь плоти. Её глаза закрылись, губы зашевелились в беззвучном шепоте. Лицо её напряглось, словно она пыталась поднять непосильный груз.

Я был ближе всех. Я сидел на полу всего в метре от них. И я увидел.

Воздух вокруг её рук... задрожал. Словно марево над асфальтом в жаркий день. А потом появилось свечение. Слабое, едва заметное, бледно-зеленоватое, как светлячки в ночи. Оно не исходило от лампы или очага. Оно исходило из её ладоней.

Я моргнул, думая, что мне показалось. Может, отблеск огня? Но нет. Огонь был оранжевым, желтым. А этот свет был холодным, призрачным, зеленым.

Свет становился ярче, гуще. Он стекал с кончиков её пальцев, как вязкий туман, и впитывался в разорванную плоть отца. Торвальд перестал рычать. Его дыхание выровнялось. Мышцы расслабились.

Я смотрел во все глаза, забыв, как дышать. Это нарушало все законы физики. Это было невозможно. Но это происходило прямо передо мной.

Края раны... они начали стягиваться. Медленно, неестественно быстро для природы, но видимым образом. Кровь остановилась. Плоть срасталась, словно невидимая рука сшивала её изнутри.

Прошло, может быть, пять минут. Свечение погасло. Ингрид покачнулась и едва не упала — Торвальд подхватил её здоровой рукой.

— Хватит, Ингрид, хватит, — прошептал он хрипло. — Ты себя истощишь.

— Я должна была... — выдохнула она, вытирая пот со лба. Она выглядела так, словно только что пробежала марафон. Осунувшаяся, бледная, постаревшая на десять лет за эти пять минут.

Я перевел взгляд на руку отца. Там, где только что зияла смертельная рана, остался лишь грубый, красный, но затянувшийся шрам. Словно ране было уже несколько недель.

В доме повисла тишина, нарушаемая лишь треском дров. Астрид и Бьёрн смотрели на это как на чудо, но без того дикого, первобытного шока, который испытывал я. Для них это было редкостью, но не невозможностью. Они знали, что мама умеет.

А я сидел на грязном земляном полу, в теле годовалого ребенка, и чувствовал, как рушится последняя стена моего старого мира. Вся наука, вся логика, весь мой скептицизм рассыпались в прах перед лицом этого бледно-зеленого света.

Магия.

Это слово прозвучало в моей голове набатом. Здесь есть магия. Настоящая, осязаемая, работающая магия.

Моя мать — волшебница? Ведьма? Целительница?

Ингрид тяжело опустилась на лавку рядом с отцом, прикрыв глаза. Её рука бессильно свесилась вниз. И вдруг я почувствовал это снова. Ту вибрацию. Тот гул струны. Теперь он исходил от неё, но был слабым, прерывистым, затухающим.

Я потянулся к ней. Не осознанно, а инстинктивно, как цветок тянется к солнцу. Я хотел коснуться этого чуда, понять его природу.

Моя маленькая пухлая ладонь коснулась её холодной руки. Ингрид открыла глаза и посмотрела на меня. В её взгляде было столько любви и усталости, что у меня защемило сердце.

— Всё хорошо, Эйрик, — прошептала она, слабо улыбнувшись. — Папа поправится.

Но я смотрел не на её лицо. Я смотрел на наши соприкасающиеся руки. И в этот момент, на какую-то долю секунды, я почувствовал тепло. Не тепло кожи, а странное, внутреннее тепло, которое перетекло от меня к ней. Словно крошечная искра пробежала между нами.

Ингрид вдруг вздрогнула. Её глаза расширились. Она уставилась на меня с выражением, которого я раньше не видел. Не нежность, не забота. Удивление. И... страх?

— Торвальд... — тихо позвала она, не отрывая от меня взгляда.

— Что? — отец устало поднял голову.

— Он... — она запнулась, словно боясь произнести это вслух. — Я почувствовала... Он отдал мне силу. Каплю, но... Торвальд, он такой же. Он как я.

Отец посмотрел на меня. В его тяжелом взгляде смешались гордость и глубокая, затаенная тревога.

— Значит, судьба, — буркнул он, отводя взгляд к огню. — Лишь бы не сожгла его эта судьба, как твоего брата.

Я сидел тихо, сжимая палец матери. Сердце колотилось в крошечной груди как птица в клетке. Значит, я не просто попал в мир с магией. Я сам — часть этой магии.

Впервые за этот год, впервые с момента моего рождения в этой хижине, я почувствовал не отчаяние, а нечто другое. Азарт. Интерес. Надежду.

Моя жизнь офисного клерка закончилась. Началась жизнь Эйрика, мага. И, черт возьми, это обещало быть куда интереснее квартальных отчетов.