Будни Святых и Грешников

Запах горелого дерева въедается в кожу. Не в нос, не в одежду — глубже. В память.

Ты идёшь по тому, что раньше было деревней, и каждый шаг поднимает мелкий серый пепел. Он липнет к сапогам, к подолу плаща, забивается под ногти. Потом ты обнаружишь его во рту, хотя ничего не ел.

Дома стоят криво, как выбитые зубы. У одного обвалилась крыша, и балки торчат в небо, будто кто-то пытался вырваться наружу и не успел. Колодец завален телегой. В телеге — мешки с зерном, распоротые. Зерно высыпалось, смешалось с грязью и кровью. Кто-то явно хотел, чтобы никто здесь больше не жил.

Тишина не абсолютная. Где-то скрипит доска. Где-то каркает ворона. Она сидит на перекладине бывшего амбара и смотрит на тебя без страха. Птицы быстро понимают, кто здесь охотник, а кто просто очередной ходячий кусок мяса.

На твоём щите всё ещё виден символ Ордена — солнце с треснувшим диском. Ты его не стирал. Не потому что гордишься. Потому что устал что-то доказывать миру.

Ты пришёл сюда слишком поздно.

Опять.

В центре деревни лежат тела. Их не аккуратно сложили. Их бросили. Мужчины, женщины, двое детей. У одного ребёнка голова повернута под неправильным углом. Ты машинально считаешь. Это старая привычка. Считать — значит держаться за порядок, когда вокруг его больше нет.

На шее старосты висит дощечка. Криво вырезанные буквы:

«НЕ ПРЯЧЬТЕ ИХ»

Ты знаешь, что это значит, ещё до того, как видишь следы.

Следы тащили к лесу. Что-то тяжёлое. Волочили. Не тела — тела бросили здесь. Значит, утащили тех, кто был жив. Или тех, кто был нужен.

Ты опускаешься на колено. Не для молитвы. Просто чтобы быть ближе к земле. Пепел скрипит под ладонью. Магия в этом месте изломана. Ты чувствуешь это не как тепло или свет, а как головную боль. Как старую рану, которая ноет перед дождём.

Кто-то использовал заклинания. Грубо. Без ритуалов. Словно бил магией, как дубиной.

Ты встаёшь, и в этот момент слышишь шаги.

Не прячутся. Не спешат. Два человека выходят из-за обгоревшего дома. Одежда крестьянская, но на них слишком чистые сапоги. Один держит вилы. Второй — топор. Оба напряжены так, будто уже решили, что ты опасен.

— Стой, — говорит первый. Голос дрожит, но не от страха. От злости. — Ты кто такой?

Ты видишь, как второй смотрит на твой щит. Узнаёт символ. Его челюсть сжимается.

— Ещё один, — шипит он. — Ещё один из этих.

Иногда самое сложное — не бой, не выбор, не смерть.

Иногда самое сложное — первые слова.