Букет полевых цветов

Старые настенные часы показывали пятнадцать минут девятого. Распахнув тяжелые бархатные шторы Анжела на мгновение зажмурилась от яркого июльского солнца, которое слепило глаза, но так приятно гладило её бледную, но ровную и ухоженную кожу. За окном, чуть дальше двора и крепкого деревянного забора, выкрашенного бежевой краской, простиралось поле, где стоял одинокий и высокий дуб, притягивая взор он казался верным стражником, несущим безустанную службу.

Насладившись умиротворяющим утренним пейзажем Анжела опустилась на пуфик перед трюмо и слегка склонив голову посмотрелась в большое зеркало. Оттуда на неё смотрела молодая девица, у которой на щеке, чуть выше скулы, робко розовел румянец. Густые и черные как смоль волосы не желали ложиться ровно, а несколько прядей всё время падали ей на висок. Она медленно провела пальцем по тонкой брови и чуть нахмурилась, как будто решая, достаточно ли она красива для чего-то важного – может, для любви, а может, просто для сегодняшнего доброго и волшебного июльского утра. И в глазах у неё, больших и карих, мерцало что-то непонятное – то ли неуверенность, то ли надежда. А может всё сразу.

Её мама суетилась на кухне, но Анжела была не голодна, она спешила на станцию встретить свою давнюю подружку, которая, как и она, отправилась в “дачную ссылку”. Она торопливо вышла из дома – в коридоре пахло утренним хлебом и прохладой, выходя из которой на палящее солнце жар чувствовался особенно остро, словно впивающийся миллионами иголок. И только возле калитки, на узкой скамеечке, которую построил еще дедушка, её взгляд упал на букет. Он был небольшой, скромный, но удивительно тёплый и живой. В нём переплелись белые ромашки, несколько васильков с чуть мятой синей бахромой лепестков, пара стеблей розового клевера и высокие колоски обычной луговой травы, которая торчала чуть в сторону, придавая букету небрежное очарование. Все это было перевязано простой бечёвкой – узелок сбоку неровный, один конец нитки длиннее другого. Было видно, что собирал его человек своими руками, не спеша и с заботой, выбирая цветы не по правилам флористики, а по зову сердца.

Она нагнулась, взяла его в руки и ощутила на пальцах прохладу лугов, какую-то трогательную неловкость и смущение, которое, однако, очень быстро улетучилось, замещаясь совершенно другими чувствами. Сердце её сорвалось в галоп, а мысли закрутились, как листья на ветру: “А вдруг это он? Конечно, он! Кто же еще! Ну да, он.” И чем дольше она смотрела на мятую бечевку и васильки, тем сильнее в ней разгоралось пламя интриги и любопытства, вперемешку с чем-то почти детским, капризным: “Ну, признался бы уже, раз начал! Или это кто-то другой... Вот ещё – гадать теперь до вечера!”

Анжела вздохнула так трагично, будто перед ней была не скамейка с букетом, а развязка великой драмы, – и, прижав цветы к груди, пошла дальше, втайне радуясь, что день, похоже, будет нескучным. И на станцию она вышла важная, с букетом в руке – держала его так, чтобы уж никто не сомневался: тут не просто васильки с ромашками, а целая любовная история. И пусть ниточка бечёвки торчала и один василёк был немного смят, Анжелочка шла с видом женщины, которую вот-вот увезут в Париж.

Подруга стояла неподалеку, облокотившись тонким локотком о поручень и подпирая маленькой ножкой довольно громоздкий чемодан. Её светлые волосы развевались порывами горячего воздуха, а на губах играла рассеянная улыбка. Подавшись вперед Ирина обняла подругу и смотря ей в глаза заинтересованно спросила:

—Ой, а это тебе кто? Когда? Как? — посыпались вопросы, от которых Анжела только чуть снисходительно усмехнулась, входя в роль барышни, которой такие букеты каждый день присылают десятками.

Обратно они шли по широкой тропинке, достаточно ровной, чтобы колёсики чемодана не отвалились на полпути. Вокруг росла сирень и тянулся бесконечной забор с облупившейся зелёной краской. Ирина все теребила её за рукав и приставала: “Ну скажи! Кто он и красив ли?” – Анжела только закатывала глаза, вдыхала запах ромашек и говорила уклончиво:

— Ах, Ирка, это тайна… Скоро все сама поймешь!

На веранде накрыли стол с белоснежной кружевной скатертью, который покрылся тарелками с дымящимся супом, миска с отварной картошкой, каравай и остальная не хитрая, но вкусная снедь. Девочки расселись, разболтались, мама посматривала на букет, который Анжела поставила в вазу на окно, так что бы все видели — и подруга, и мама, и даже случайный прохожий, если заглянет.

Этот день пролетел чередой ярких событий, прячась в которых незаметно подкрался вечер и легкая, приятная усталость. Анжела повалилась на мягкую кровать и натянула на себя одеяло, она долго вертелась, не находя места ни рукам, ни мыслям. Букет так и стоял на подоконнике, благоухал приятным ароматом. Она уставилась в потолок и стала перебирать в голове, кто же это мог быть.

В её голове вспыхнул образ: Сергей был юношей высоким, ладным, с такой правильной статью, что все соседские мамаши при его виде начинали приглаживать волосы и подталкивать вперед своих дочерей. У него была копна светлых, выгоревших на солнце волос, немного растрёпанных, будто ветер не мог пройти мимо и непременно касался их своим озорным порывом. Глаза у него были голубые, а взгляд каким-то рассеянным, как будто он не мог на чем-то сконцентрироваться, что придавало еще более загадочный вид, который дамы считали весьма обаятельным.

С этими мыслями и лёгким трепетом она наконец уснула – и снилось ей, будто она идёт по огромному полю, сплошь усыпанному цветами, и все они тянутся к ней и склоняются перед нею, а где‑то вдалеке, за перелеском, белел силуэт Сергея, похожий на облако, — и он всё шёл и шёл навстречу, неся в руках огромный букет.

Сергея она заполучила удивительно легко, почти как случайно сорванный с клумбы цветок: подошла, посмотрела, и вот он уже её. Он, впрочем, не возражал — пожал плечами и как‑то сразу растаял, словно только этого и ждал. Мама уехала в Москву “уладить дела” и заодно навестить папу, а уже на следующее утро Анжела проснулась от того, что за окном громко чирикали воробьи, а солнце полосой разделило кровать пополам. Сергей крепко спал, дышал ровно и лениво, в этот коротким момент, как и любой спящий человек, он был самим собой. Без образов и масок. Анжела встала и мышкой выскользнула в туалетную комнату. Дальше утро пошло своим чередом, вовлекая героев в обычное течение времени.

Сергей же, распрощавшись после завтрака, ушёл так же спокойно, как и пришёл, — поправив волосы, сказав что‑то ободряюще‑невнятное и пообещав позвонить, как только вернется из Турции, куда улетает вечером с родителями. Она ему поверила — с тем же восторгом и уверенностью, с каким верят, что сирень с пятью лепестками непременно принесёт счастье.

Анжела два дня ходила по саду и улочкам с печальным и скучающим видом, ловила себя на том, что всё ждет звонка или сообщения от Сергея, но телефон молчал. Странная тоска навалилась на неё, и не спасало ни лето, ни молодость – все казалось серым и унылым, а дни до возвращения Сергея тянулись медленно, как очередь на любимый в детстве аттракцион.

Утром третьего дня Анжела вышла прогуляться и встретить матушку, которая должна была вернуться из города. Пошла к калитке, как вдруг увидела лежащий на привычном месте букет полевых цветов. Скромный, небрежно перевязанный бечёвкой, сверкающий в лучах солнца, будто он хранил капли утренней росы.

Она стояла молча и просто смотрела на него. На возвышенности поля, что было за бежевым забором, на привычном месте стоял старый, могучий дуб – он все так же задумчиво наблюдал за надеждами, страстями и мечтами, точно зная, что всё ещё не раз повторится. А солнце между тем вставало над травой и цветами, ласково золотило их и, казалось, безмятежно баловало и их, и дуб, и всю эту вечную, смешную и трогательную суету.