Бутерброд (сборник миниатюр)

Арсений Чудъ «Бутерброд»

Курорт встретил её серым небом, холодным ветром и пляжем, на котором, отражаясь в осколках битых бутылок, колосились сморщенные бычки болгарских сигарет. Но она не унывала. Она была оптимисткой. Она привыкла находить радости в мелочах. И, вслед за генеральным секретарём, Людмила Семёновна твёрдо решила "углубить внутренний консенсус".

Ну, вы понимаете, какие перемены могут быть у слегка потёртой и слегка уставшей женщины сорока лет. Правильно – курорт. Не Сочи, конечно, и не Ялта, а что-то попроще. Где море, может, и не такое лазурное зато закат такой красный, что кажется, будто это не солнце садится, а горит пятилетний план. Где пляж, может, и не песчаный, зато с душой. И где люди, может, и не слушают всякие пинк флойды, зато твёрдо верят в равную будущность. Впрочем, она всегда повторяла: «Главное – не где, а с кем».

И вот Людмила Семёновна встретила Его. Он не был ни лётчиком, ни космонавтом, ни полярником... Он обитал в местном Универсаме… Высокий, статный, с идеальной осанкой... На нем был югославский костюм, темно-синий, в тонкую полосочку, костюм – пришелец с других планет, о таком только мечталось и только по блату или за внешнеторговые чеки.

Она приблизилась. Он интеллигентно промолчал, но ей казалось, что он смотрит на нее с легкой укоризной, как бы говоря: «Ну, наконец-то ты пришла».

С этого дня отдел «Одежда» в этом самом Универсаме стал для неё затроганной банкой балтийских шпрот в масле - такой же желанной, но поприжатой до праздников в шкафчике под подоконником на кухне. Она приходила туда каждый вечер, когда солнце плыло за горизонт, и разговаривала с ним. Бубнила ему что-то о своей жизни, о том, как мечтала о любви, а получила лишь однокомнатную хрущёвку после размена. И ещё о том, как всего лишь двадцать лет назад ей казалось, что счастье – это где-то там, за этим самым горизонтом, а теперь она понимает, что горизонт – это просто такая линия, которую нельзя достичь.

Он никуда не уходил и терпеливо её слушал, и ей казалось, что он понимает ее лучше, чем кто-либо другой во всех пятнадцати республиках. Он не перебивал, не давал советов, не говорил, что «надо просто взять себя в руки». Он просто стоял и упирался в неё своими пустыми белыми глазами, и в этом пластмассовом взгляде было что-то горькое и успокаивающее, как в экстракте валерьяны.

Однажды она принесла ему цветы – скромный букетик ромашек, сорванных накануне ночью, из клумбы у бюста её любимого поэта. Продавщицы в магазине за ее спиной перешептывались, но Людмила Семёновна не обращала на них внимания...

Но курорт, как и всё в этой жизни, закончился. В последний вечер Людмила Семёновна пришла к нему, чтобы попрощаться. «Ты был самым лучшим в моей жизни, – сказала она, глядя на его бескровное лицо. – Ты не предал, не обманул, не разочаровал. Ты просто был рядом».

Он молчал. И только вентилятор шелестел полами его широкоплечего пиджака, точно нашёптывая: «Прощай, Люда... Прощай, и не ищи счастья – оно ведь, как дефицит, всегда где-то в других местах».

А дальше продавщица, которая давно наблюдала за ней, не выдержала и сказала: «Гражданка, может, купите костюм? Он как раз ваш размер. Только без кассы, конечно. Пойдёмте в подсобку».

Людмила Семёновна задумалась. А почему бы и нет?

На обратном пути она зашла в буфет на вокзале. Там ей предложили «на вынос» бутерброд с двумя кружками заветренной докторской колбасы, прилепленной к полоске сухого масла. Людмила Семёновна взяла бутерброд, села в поезд и долго смотрела в пыльное окно, пока закат царапал небо багровыми росчерками, точно на глянцевых открытках с картинами Айвазовского, которые она купила по случаю в киоске "Союзпечати" на набережной.

А он остался стоять в универсаме, элегантный и непоколебимый, как и подобает идеальному мужчине. Правда, уже в тёмно-синем трико и динамовской олимпийке.

Арсений Чудъ "Такая фамилия"

— Краеугольный — зачем-то еще раз он назвал свою фамилию и посмотрел мимо лица паспортиста в открытое окно. Там жизнь текла своим чередом: голуби дрались за корку хлеба, бабушка с сумкой на колесиках шла за картошкой, а он сидел здесь, на продавленном стуле, и доказывал, что его фамилия — это не просто набор слогов , а состояние души.

— Значит, менять отказываемся? — проблеял паспортист учтиво, но уже с ноткой раздражения. Он уже представлял, как после работы зайдет в магазин, купит себе для снятия стресса чего-нибудь покрепче, и забудет о краеугольных навсегда. Но, если и не навсегда, то хотя бы на вечер.

— Не. Не сменю, — отрезал товарищ Краеугольный, мотнув немытой башкой. Его голова жила своей отдельной жизнью — иногда кивая, иногда мотая, но всегда оставаясь верной своим принципам.

— А вы понимаете, что это не фамилия, а какая-то геометрия? — паспортист уже начал терять терпение. — У нас тут Ивановы, Петровы, Сидоровы — всё как положено. А вы — Краеугольный. Это как?

— Это как камень, — ответил он, не моргнув глазом. — Краеугольный камень. Без меня всё рухнет.

— Без вас рухнет? — переспросил паспортист. — А с вами, видимо, уже рухнуло.

Паспортист вздохнул так, будто на его плечи упал не только этот разговор, но и вопросы удовлетворения возросших потребностей широких масс трудящихся.

— Ну, хорошо, — сказал он, сдаваясь. — Оставляйте свою фамилию. Только знайте: если что, это не я придумал.

Краеугольный вышел на улицу, где его ждала таже жизнь: голуби, бабушка, картошка. Он посмотрел на небо, подумал о чем-то своем и пошел дальше, неся свою фамилию, как знамя. Ведь если не он, то кто?