Бутылка газировки

Бутылка газировки

Невысокого роста, вихрастый мальчишка лет восьми, задумчиво стоял на газоне среди цветов. Он был погружен в созерцание большого мохнатого шмеля, который шумно перелетал с одной городской клумбы на другую. Желто-черный мохнатый комок провозился некоторое время у дальних цветов и, затем словно припомнив что-то важное вернулся обратно, прожужжал неподалеку от притаившегося мальчишки.

У мальчугана от азартного предвкушения приоткрылся щербатый рот, и язык выскочил вбок, где и остался в полной неподвижности.

— Вот бы поймать его и показать ребятам. Это же не шмель, это какой-то всамделишный король шмелей. А как бы он жужжал в банке и, смешно кружась, бился о стенки…— Юрка Жаворонков мечтательно облизнул губы.

Он представил, как вбегает в класс с криком: «А гляньте, что у меня есть!», затем резким движением выхватывает банку со шмелем из ранца и победно трясет над головой. А потом все мальчишки, гурьбой обступят его и начнут наперебой предлагать меняться. Но меняться он не станет, нашли дурака! Нет, он лучше оставит его у себя, будет за ним ухаживать, бросать ему цветочки в банку, а вечером выходить с ним гулять во двор, чтобы все ребята ему завидовали.

Вот только, как же его поймать? Сачка-то у Юрки с собой не было. Набрести на такого громадного шмеля было большой удачей.

Мальчик возвращался со школы, пиная валявшуюся крышку из-под лимонада. Каждый знает, что дело это требовало большого мастерства, так как было необходимо примериваться, чтобы не ударить по ней слишком сильно и ненароком забросить в оставшиеся после вчерашнего дождя лужицы на тротуаре. Конечно, можно было, в крайнем случае, найти другую крышку или камешек, но это было бы уже не то; не так интересно. Однако все же он не рассчитал, и крышка, подпрыгивая по камням, перескочила через бордюр и скрылась в клумбе. Малыш бросился за ней и тут же отпрянул от пролетевшего мимо лица большущего шмеля. Увидев такого красавца, мальчуган вмиг позабыл, зачем полез на газон. Все ребята мечтают поймать трутня, а тут — целый шмель!

Трутней-то он ловил легко, крадучись подходил к замершим на цветке пчелиным мужьям, еще раз проверял их особый узор на спинке (ошибешься, пчела тут же цапнет), затем складывал ладошку куполом и резко хватал цветок. Осторожно вытягивал лепестки, а затем он подносил сжатую в кулак руку к уху и начинал трясти, чтобы услышать привычное жужжание. Дел-то на пять минут, как говорит папка. Так он и стоял, размышляя, как бы изловчиться.

Наконец план стал вырисовываться в его голове: «А что если попытаться накинуть на шмеля школьную куртку, надо только подождать, когда он окажется рядом?»

Предмет его желания, не подозревая об опасности, продолжал весело носиться по клумбе, то взмывая вверх, то резко приземляясь на очередной цветок.

Наконец, (мальчуган даже затаил дыхание), шмель победно спикировал на большой желтый цветок в пределах досягаемости. Миг, и Юрка уже распластался на земле, накрыв и цветок, и шмеля курткой.

Внезапно где-то позади раздался визгливый крик.

— Да что же ты делаешь, паршивец ты этакий? Всю клумбу помял. Вот я тебе…

Сорванец повернул испачканную пыльцой голову и обнаружил несущуюся к нему старушку из соседнего подъезда, которая при этом так забавно подпрыгивала, что Юрка чуть было не захохотал.

Бабулька замешкалась на секунду около молодого тополя, оторвала хворостину и, решительно ею размахивая, бросилась к маленькому озорнику.

Смех заглох, так и не родившись. Нельзя было мешкать более ни секунды.

«Эх, пропал мой шмель», — разочарованно подумал мальчик. Подхватив ранец и куртку, он метнулся по клумбам домой, оставив далеко за собой грозную бабушку, кричавшую ему вслед угрозы все рассказать матери, чтобы та «уши-то ему оборвала».

Легко взбежав на четвертый этаж (через ступеньку, как папка!), Юрка нетерпеливо нажал на звонок. Странно, обычно он сразу же слышал голос матери, требующий перестать трезвонить. После очередной трели мальчик снова подергал ручку, но дверь оставалась неподвижной. Ключи, как всегда, оказались глубоко затерянными среди небрежно засунутых книг и тетрадок, чтобы их достать пришлось высыпать все содержимое ранца. Правда сделал это Юрка одним махом: сегодня же последний день весны, завтра каникулы, а, значит, тетради ему уже не понадобятся.

Как только он вошел в прихожую, голос матери заставил его вздрогнуть.

— Сыночек? Юра, это ты?

Голос был слабый, протяжный, и мальчик напугано засеменил в спальню к маме.

Она лежала, скрючившись на кровати, и тихонько ойкала. Юре стало страшно. Мама, всегда веселая, улыбчивая, ласковая мама, была не похожа сама на себя. Мальчик неуверенно вытер ладошкой крупные капли пота на ее бледном лице и положил голову на подушку рядом с ней.

— Мамочка, что с тобой?

— Ничего, сыночек, ничего. У мамы просто живот немного болит. Скоро пройдет, вот ты пришел, и мне уже лучше. Видишь, какой ты у меня молодец.

Она ласково взглянула на сына, и ее лицо озарила улыбка, которая сразу же сменилась гримасой боли.

Мама быстро зашептала, обдавая Юру горячим, воспаленным дыханием:

— Ты вот только, — она оглянулась по сторонам, — знаешь, что — сбегай в магазин. Купи минеральной водички, и мне станет легче. На тумбочке возьми денежки.

Мальчик обнял ее и начал всхлипывать. Ему было жалко маму, но почему-то не хотелось ее бросать и уходить. Конечно, его и раньше посылали в магазин за булкой хлеба, и отец часто ругался, увидев, что на обратном пути сын успевал, как и многие из нас, оторвать большой кусок пахнущей и манящей своей ароматной теплотой буханки.

Напрасно отец корил Юрку. Ведь никогда больше хлеб так вкусен, как в нашем детстве. Бывало, забежишь с улицы, запыхавшийся, мокрый от жары и игр, на ходу скидывая сандалии (одна, как назло всегда норовила уцепиться за ногу — потому и улетала в нетерпеливом запале в самый конец коридора), и несешься на полную аппетитных запахов кухню, предательски убеждающих перекусить.

Но тебе же некогда: ребята ждут! Ты отбрыкиваешься от материнской попытки обнять, отказываешься поесть «толком», судорожно глотаешь холодную воду, тяжело дыша и сквозь стакан смотря на маму. А она лишь вздохнет, отрежет горбушку, затем натрет корочку чесноком, польет сверху подсолнечным маслом и щедро посолит.

И вот ты уже бежишь по ступенькам вниз, слизывая тягучие, желтые капли, стекающие с хлеба на пальцы. А во дворе впиваешься в этот лучший в мире, незатейливый бутерброд и за несколько секунд с ним расправляешься. Тебе и дела нет до липких пальцев, одним взмахом вытираешь руки о штаны и бежишь дальше в заманчивое и беззаботное детство.

Лишь одно сожаление спустя годы омрачает сладкие воспоминания. Вина детского эгоизма из-за наивной уверенности в постоянстве происходящего.

Прости меня, мама, что лишний раз не остановился, не замедлил свой беспечный бег по мнимой бесконечности юного возраста, не задержался рядом с тобой, не прижался надолго с благодарностью к тебе, не улыбнулся признательно, глядя в твои усталые глаза, а убегал, бездумно унося в руках ароматную частицу твоей неизбывной заботы и любви. Весь хлеб мира отдал бы я сейчас, чтобы погладить твои седые волосы и услышать голос из моего прошлого.

…Юра подбежал к тумбочке, схватил деньги и, подпрыгивая поочередно на одной ноге, обулся. Хлопнул себя по лбу, вспомнив, что забыл взять пакет на кухне. Мальчик, не разуваясь, сунул ноги в отцовские тапки и зашаркал на кухню. Вскоре он выскочил из квартиры, хлопнул дверью и побежал вниз, с шумом перепрыгивая последние несколько ступенек.

Магазин «Космос» находился в десяти минутах от их дома. Обычно Юра бежал к нему окружной дорогой, потому как, если идти напрямик, то можно было попасться пацанам из соседнего двора, которые постоянно задирались к маленьким и отбирали у них деньги. Но в этот раз времени было мало. И мальчик решил рискнуть. Подобрался к углу дома и выглянул. Он сразу приметил группу ребят на детской площадке. Одни сидели на круглой карусели, остальные раскручивали ее. Ужасный скрип и лязг заржавевшего металла разносился по всей улице, но дети не обращали на это никакого внимания, гоготали и улюлюкали.

Юра решился и рванул, что было сил. Его быстро заметили:

— Смотри, смотри, мелкий из соседнего дома, — заорал самый задиристый из этих пацанов, по прозвищу Худой. Он вечно издевался над самыми маленькими с садисткой улыбкой на кривом лице. Если уже им попадешься — домой без синяка не вернешься. — А ну, давайте ему всыпем, чтобы не шатался здесь.

“Самое противное, — думал Юрка на бегу, — что они нападают гурьбой, не по-честному”.

Однако в этот раз ему повезло, пацаны слишком поздно его заметили, потому ограничились только угрозами, хотя и бросили для устрашения вслед несколько камней.

Не останавливаясь, Юрка влетел в магазин и встал в очередь.

За спиной продавщицы он увидел ящики с бутылками. Подбежал ближе, привстал на носочки и положил подбородок на стойку, радостно прочитал: «Горячий Ключ».

Шумно выдохнул, и закинув потную ладошку со скомканной бумажкой на прилавок, смущаясь и торопясь, протарахтел:

— А дайте две минералки,— — затем вспомнил, что мама всегда заставляла разговаривать со старшими вежливо, серьезно добавил.— Пожалста.

Продавщица, светловолосая женщина, неопределенного возраста и яркой, красной помадой, недовольно поморщилась: «минералки нет».

Юра сбивчиво залепетал:

— Ну вот же ящики с водой «Горячий ключ». Маме. Две бутылки, очень надо, плохо.

Женщина повысила голос:

— Я тебе повторяю, нет минеральной воды. Эту, — она неопределенно махнула в сторону рукой, — на учет еще не поставили.

И отвернулась.

Не совсем понимая, в чем проблема, мальчик заискивающе забормотал ей в спину:

— Продайте две бутылки, по— жа— луй— ста-а-а. Мне правда надо. Мама попросила купить.

Глаза от бессилия покраснели, голос задрожал. Вся маленькая человеческая жизнь сузилась до одной цели: принести маме минеральную воду. Юре казалось, что весь мир зависит от того, выполнит ли он поручение.

— Я тебе еще раз повторяю, я не продам тебе минеральную воду! Какой назойливый мальчуган, — обратилась она к остальным покупателям. — Вот возьми лимонад.

И она выставила две бутылки лимонада «Буратино» на прилавок. Очередь загудела, две каких-то старушки, словно гусыни, зашипели, злобно переговариваясь друг с дружкой и бесцеремонно тыча в мальчика пальцем.

А высокий мужчина интеллигентного вида, высовывая шею из толпы, подобно индюку, закурлыкал поучительным голосом:

— Ну-ка, бери воду, молодой человек, и отправляйся-ка домой. Если бы здесь были твои родители, я бы рассказал им, как надо прививать уважение у детей к взрослым в очереди! — Он обратился к продавщице: — Давайте дальше обслуживать, ну все же с работы, все уставшие, все хотят домой.

Одна из гусынь-старушек по-хозяйски отодвинула Юру и затараторила свой заказ. Мальчик всхлипнул, сжал голову в плечи и упрямо повторил:

— Но мне же минеральную воду, маме плохо.

Здесь уж очередь прорвало, и каждый на свой лад, превращаясь в животное по своему подобию, заголосил, зарычал, заохал, зафырчал, замычал и заквакал, затопал ногами и замахал руками.

— Вот алкаши-то пьют, а потом детей своих за минералкой гоняют.

А вслед этому замечанию, с ненавистью выкрикнул кто-то еще:

— Да вы посмотрите, он и сам вырастет таким же алкашом будет. Какой маленький, глаза вон какие злые.

Старушка выхватила авоську у мальчика, сунула в них две бутылки, высыпала сдачу ему в карман и подтолкнула его к выходу. Мальчик от неожиданности зацепился одной ногой за другую и упал, разбив коленки до крови

Очередь умолкла. Все старались отвернуться и сделать вид, что не замечают ничего необычного, пока Юра медленно поднимался и хныча вышел вон.

Он шел домой, иногда переходя на бег, затем снова замедлялся. Горько плача от обиды и страха, от своей неловкости, от беспомощности. Из ссадин на коленках медленно стекала кровь, пакет тарахтел осколками стекла и оставлял за собой тонкие капли на тротуаре. Люди проходили мимо, изредка оборачиваясь ему вслед, но чаще не обращая внимания или делая вид, что ничего особенного не происходит.

Детские шалости, поболит и пройдет, до свадьбы уж точно заживет.

А он шел, впервые оказавшись в полном одиночестве взрослой жизни, в этом переполненном безразличными людьми мире, несчастный и сломленный, утративший веру во взрослых.

Единственная, кто могла успокоить и помочь, была мама, но сейчас именно она нуждалась в его помощи, а он так и не выполнил ее поручения и принесет ей воду, не избавит ее от боли.

Лишь одна женщина, попыталась остановить его и расспросить, что случилось и где он живет, но мальчик только горестнее заревел, замахал на нее свободной рукой и опять устремился к дому.

Уже подбегая к своему подъезду, Юра заметил, как машина скорой помощи, выпустив клубы дыма, резко отъехала и быстро скрылась за углом дома.

Чувствуя недоброе, Юра бросился к ступенькам и столкнулся с выбегавшим из дверей отцом.

— Ты чего мать одну бросил? — грубо процедил взбешенный отец.

Не дождавшись ответа, он метнулся к припаркованной машине, заскочил внутрь, громко хлопнул дверцей и крикнул сыну.

— Будь дома, соседка за тобой присмотрит, не уходи никуда. Смотри мне, а то получишь от меня ремня, — затем, видимо, все же сжалился при виде напуганного, худенького мальчишки и добавил уже мягче. — Я из больницы тебе позвоню, если будут новости о матери.

Юра кивнул и уже собрался вбежать по ступенькам в подъезд, как споткнулся и разбил последнюю, столь выстраданную им, бутылку лимонада. Он сел на порожки и горько-горько расплакался.

Ему было страшно за маму и обидно, что в тот самый миг, когда так был нужен ей, он не смог справиться с простым поручением.

Он стучал кулачком по бетонным ступеням и повторял в бессильной злобе:

— Если бы я только успел, если бы только они сжалились и продали минералку, с мамой точно все было бы в порядке.

Юра не понимал, как ему жить в этом изменившимся для него мире. Оказалось, что взрослые не только безразличны к чужим страданиям, но и совершенно не слышат голоса детей.

Нет, они всего лишь делают вид, что слушают, но не слышат и совершенно не задумываются, что детская душа болит — из-за ее простоты и невинности – от несправедливости значительно сильнее, чем у них.

Он сидел так до наступления темноты и долго корил себя и мучился, не догадываясь, что мама намеренно отправила его из дому, чтобы он, не дай бог, не увидел ее предсмертных страданий.