Цап-Ля!

Дело было поздним летом Время такое, когда туристов в лесу — как комаров после дождя. Егерь Асмаловский как раз чистил карабин на крылечке своей избы, когда к калитке подкатила пыльная иномарка. Жара… Сквозь клубы витающей в воздухе субстанции вышел мужчина в дорогой, но помятой туристической одежде, с лицом, выражавшим смесь возмущения и недоумения. Асмаловский отвлекся.

— Вы егерь? Николай Иваныч? — спросил он, подходя.

— Он самый, — кивнул Асмаловский, не отрываясь от ствола.

— Слушайте, тут у вас в округе творится что-то невообразимое. На озере Чёрный Глаз. Я с палаткой стоял три дня. И у меня… у меня вещи пропали! Это… животное.

Асмаловский вздохнул. Каждое лето — одно и то же. То медведь палатку порвёт, то ёжик в рюкзак заберётся за печеньем.

— Сорока, наверное, — хрипло предположил он. — Блестящее стянула. Или ворон. Они наглые.

— Нет! — мужчина почти взвизгнул. — Это была не сорока! Это была ЦАПЛЯ!

Асмаловский медленно поднял голову, положив ветошь. Перегрелся турист.

— Цапля? Серая? — Спросил Асмаловский, сдерживая сарказм — Шея длинная такая, на ногах, как на ходулях?

— Да! — ответил мужчина не сомневаясь — большая, серая, с длинным клювом. Я в первую ночь думал — померещилось. Слышу, шорох у стола. Выглянул — а она — вот. Стоит, как памятник, и клювом в мою миску с чипсами тычет! Я крикнул — она ушла. А наутро — пропал пауэрбанк, синий, такой.

Асмаловский был готов засмеяться. Турист как ни в чем не бывало вещал про цаплю.

— Думал, сам куда-то засунул. На вторую ночь — специально не спал. И, представляете, она пришла опять! Крадётся, как шпион, вся вытянувшись. Как питон ползет. Подошла к рюкзаку, который я, дурак, снаружи оставил, долго что-то там ковыряла клювом, а потом… ЦАП! И уволокла мой спутниковый компас! В клюве! Я за ней — а она в камыши, и всё. Только болото чавкает. На третью ночь я всё внутрь палатки затащил, но она умудрилась стащить мокрые носки с сушилки! Их нашли в ста метрах, в кустах, все в тине, рыбаки.

Мужчина выдохнул, потер лицо.

— Я много где бывал. И медведи куролесили, и обезьяны воровали. Но чтобы цапля… Она же рыбу должна ловить!

— Должна, — согласился Асмаловский, и в глазах заплясали искорки живейшего интереса. — Но, видно, ваши чипсы ей больше пришлись по вкусу. А раз пришлись — стала исследовать, что ещё съедобное, то есть — интересное, может унести. У них клюв-то — как пинцет. Мелкую рыбу, лягушек хватают. А тут — пауэрбанк, компас… Удобная форма, блестит, наверное. Цап-ля! — и готово. Пишите — Асмаловский протянул бланк — к птице претензий не имею, имущество утеряно…

Турист уехал, ещё больше уверенный, что в местных лесах водятся не только звери, но и оправдывающие их егеря. Асмаловский же задумался. На следующее утро он навестил Пустышкина и спросил, не слыхал ли тот чего.

— Про цаплю? — фыркнул Василий, мешая краску. — Да все рыбаки на Чёрном Глазу уже месяц как на ушах. Они же молоко у меня берут. Рассказывали. То ложка пропадет оловянная с лодки, то крышка от котелка. Думали — водяной.

— Это по твоей части Василий — согласился Асмаловский.

— По твоей. Оказалось — цаплиха одна шустрая. Её уже «Мадам Цап-ля» прозвали. Смеются, но вещи-то пропадают.

Асмаловский решил, что месяц это какой-то уж очень долгий срок. Может правда воры? Решили проверить. Вечером они с Пустышкиным залегли в кустах на противоположном от туристических стоянок берегу Чёрного Глаза. Черный Глаз — торфяник, кто знает кто там на дне? Луна была яркая, вода — как чёрное зеркало. И точно. Асмаловский даже удивился. Как только на той стороне стихли голоса и погасли фонарики, из камышей вышла виновница.

Большая серая цапля. Шла она не как за рыбой отправилась. Кралась — медленно, плавно, вытягивая и задерживая длинную шею на каждом шагу. Птица подошла к брошенной рыбаками рогатке с ведром. Замерла. Клюв, быстрый как стрела, метнулся вниз — ЦАП! — и выхватил из ведра блесну, которая лежала сверху. Подержала в клюве, покрутила головой, блесна сверкнула в лунном свете. Затем, словно удовлетворившись, она положила её на землю и двинулась дальше — к одинокой палатке, где из-под пола торчал угол полотенца.

— Видишь? — прошептал Асмаловский. — Не глотает. Коллекционирует. Или играет.

— Как сорока, — удивился Пустышка. -Та что в парке.

— Хуже сороки. Та — шумная, крикливая. А эта — тихая, грациозная диверсантка. Подкралась, цап — и нет вещи. Элегантно. И цаплю-то никто не видел.

Цапля попыталась стащить полотенце, но оно зацепилось. Птица потянула раз, другой, потом, с видом философа, махнувшей на всё лапой, бросила эту затею и бесшумно растворилась в ночи.

Ни один человек не видел.

Наутро Асмаловский обошёл стоянки, предупреждая народ: «Убирайте мелкие вещи. У вас тут музейный работник по ночам орудует». Люди смеялись, но некоторые, те, кто уже лишился ложек, свистков и одной тапочки, слушали внимательно.

А история на этом не закончилась. Через неделю Пустышкин привез новость.

— Николай Иваныч, а нашли же! Гнездо её!

— На дереве, как положено? — Асмаловский решил, что хоть в чем-то цапля должна соответствовать норме.

— В самых глухих камышах, на островке. Так там, говорят, клад! И блесны, и крышки, и тот синий пауэрбанкk, и три ложки, и детская соска на цепочке! Целый сувенирный ларек!

— И компас? — уточнил Асмаловский.

— И компас! Он, видимо, ей особенно понравился — лежал сверху, как самый ценный экспонат.

Асмаловский долго смеялся, представляя эту картину: величественная птица, хранительница болотных тайн, таскающая в своё гнездо человеческий хлам, как драгоценности.

— Ну что ж, — сказал он наконец. — Пусть живёт. Не вредит же, в конце концов. Рыбу не ворует у рыбаков, а только забытые глупости. Сами виноваты. Может, она так природу очищает. Или просто… скучно ей. Одна на болоте. Вот и развлекается. Цап-ля — и в музей.

С тех пор цапля с Чёрного Глаза стала местной легендой. Туристов теперь предупреждают: «Не оставляйте мелкое — утащит Мадам Цап-ля!» А некоторые специально оставляют блестящие безделушки — сувениры на память для пернатой коллекционерши. Летом в лунные ночи, если очень тихо сидеть, можно увидеть, как длинная серая тень крадётся по берегу, выискивая, чем бы поживиться для своего причудливого, блестящего музея среди камышей. Увидит — Цап-ля! И тишина. Птенцов своих тоже выучила, но они меньше к этому склонны оказались. Наверно она одна такая. И отлично.