Царевич. Царь Персии.

Я очнулся от резкого сладкого запаха, который ударил мне в нос. Пахло так, как будто в нашатырь добавили клубничного варения, ну, или наоборот, варенье разбавили нашатырем. Я открыл глаза и первое, что я увидел был вырез блузки, соблазнительно открывавший дальнейшее моим взорам.

Девушка, заметила, что я очнулся, и отстранилась. Я с сожалением проводил взглядом отдаляющиеся прелести. Сфокусировал взгляд в неровном, полутемном свете подвала и вспомнил, где я нахожусь.

Моего пробуждения с интересом ждал человек, в форме адмирала, он крутил в руках деревянный, длинный, на манер турецкого из картин про Лермонтова, мундштук.

- Что, как там Азов? - спросил он меня.

- Нормально, - я ответил ему, и действительно, я легший спать в походном шатре, и очнувшийся здесь, понимал, что там мне было нормально.

Петр усмехнулся.

- Ну, нормально, так нормально.

- Да, Петр Алексеевич, - ответил я чуть придя в себя, - Азов вновь наш.

Петр, довольный ответом посмотрел на меня, и сказал:

- Весьма интересно на тебя смотреть, мин херц.

Я хотел поднять свое тело и отсалютовать, но тело не слушалось, и я лишь дернулся на скамье. Тяжелая, ледяная, даже через шубу ладонь заставила меня сесть на место.

- Сиди, - усмехнулся Петр, - набирайся сил.

Я так и сделал, осмотрел зал. Мне показалось, что там, в темноте, промелькнуло лицо Меньшикова. Я покраснел и перевел взгляд на сидящего рядом.

Я перевел взгляд. Иван Васильевич, сидящий в расшитой жемчугом собольей шубе, выцепил мой взгляд:

- Так держать, воевода. Первый раунд ты уже выиграл. Только вот не забывай. До Константинополя, тебе еще как до Луны пешим ходом. А в целом молодец. Только прими совет. Вешай больше. Впрочем, колесование и четвертование тебе и так удается. А еще можно лошадьми разрывать. Степь такое любит.

У меня пересохло в горле. И человек, одетый в мундир генералиссимуса с одинокой звездой Героя труда, словно понял это и налил мне в прозрачный бокал вина из бутылки, где на этикетке химическим карандашом было что-то написано на незнакомом мне языке.

- Выпей, дорогой, выпей. Все правильно делаешь, только ближним воли не давай. Много воли дал братьям и отцу Аленки. Укороти, - генералиссимус задумался, - а то укоротят тебя. И сына твоего на трон посадят. Любят у нас бояре без царя править.

Петр и Иван Васильевич кивнули. Оба, жившие во младенчестве в эпоху боярских смут как никто понимали важность усмирения боярской вольницы.

- Благодарю, Иосиф Виссарионович, - ответил я, - благодарю.

Я поднял бокал и салютовал всем сидящим за столом.

- Пей, дорогой, пей, до дна, здесь. Да, смотри, в Персии много не пей. Там вино сладкое, как и речи, но можно и не проснуться, - сказал генералиссимус.

Я начал пить, и терпкий, но приятный вкус сковал мой язык, потом прошел вниз, мое дыхание замедлилось, бокал выпал из рук, и вновь мое сознание покинуло, сидящее в подвальном кафе тело.

Я перепрыгнул через столетия, и оказался вновь на просторе Великой степи, между Азовом и Кавказскими горами, куда шел со своей армией. Я очнулся в походном шатре, украшенном коврами и сшитом из непромокаемых шкур.

Посередине шатра тлели угли, даря тепло, и разгоняя ночной мартовский холод.

Я встал на постели. Болотников, стоявший на страже внутри шатра, уловил мое движение и встрепенулся. Я успокоил его, сказав:

- Не волнуйся, все хорошо.

Он вновь откинулся назад, приняв свою обычную, настороженно-спокойную позу, в которой отдыхал. Я вообще не понимал, когда он успевает спать, поскольку все время, пока я бодрствовал, он незаметно находился рядом. Участвовал в планировании сотни важных дел, и успевал проконтролировать выполнение их, а часть выполнить самостоятельно.

Я подошел к столику, на котором стоял кувшин, наполненный кипяченой водой. К этому успел приучить и солдат, и их командиров. Холеры и кишечных инфекций, косивших армии прошлого, мне пока удалось избегать. И я надеялся, что так и продолжится. Я выпил воды из стакана, подошел ко входу в шатер, откинул полог. Высокое, черное небо с серебряными каплями звезд было надо мной. Я нигде в северной России не видел такого высокого, бесконечного неба.

Стража, стоявшая на часах, встрепенулась.

- Ваше Величество…

Я жестом остановил их. Я просто вышел на порог шатра и смотрел на небо. Потом закрыл полог и вошел внутрь. Я лег на постель, и мне до последних мелочей вспомнился ночной диалог в подвальном кафе в Петербурге.

Да, мне давали хорошие советы, да я и сам понимал, что уничтожив Меньшикова, я взрастил себе очень сильных соперников в лице Воротынских. Аленка слишком сильно взяла за сердце Алексея, и я не мог ничего с этим сделать. Ведь и мысли были у нас одни на двоих. И тело. Хотя последние дни он не подавал признаков беспокойства, и нервности, но я понимал, что отдай я при4каз об уничтожении Воротынских, он сможет уничтожить меня, например, отдав безумные приказы, или впав в истерику на заседании военного совета.

Но другой совет я мог воспринять, и это был о в моем праве. Несколько офицеров дрогнули при штурме, и я пока не решил, что с ними делать.

Один, молоденький офицер, не выдержав смертей, повернул назад и побежал, потянув за собой свой взвод, что едва не привело к потери фланга.

Другой же напротив, послал своих солдат в атаку, не дождавшись подмоги, и люди его напрасно погибли.

Я вошел в шатер и обратился к Болотникову:

- Как думаешь, что над сделать с арестантами?

Он понял о ком я спрашиваю, и ответил:

- Государь, труса надобно примерно казнить. А вот офицера жестокого, надо разжаловать в сержанты и дать шанс искупить кровью гибель своих подчиненных.

Я думал также, и я придумал казнь для провинившегося. Это было бы уроком страха для всех, и я знал, что о казни этой оповестят и Москву, и Европу, и Азию.

Я лег спать и проспал до утра. После умывания и молитвы, которую служил полковой священник, я вышел на построение.

На плацу уже было приготовлено два креста, на которых по примеру римских императоров я решил возобновить казни провинившихся.

Утро было радостное. Хорошее было утро. Легкий, прохладный воздух бодрил лицо. Солдаты стояли и радовались весеннему, такому непривычному солнцу. Хмурые лица разглаживались под действием тепла. Белые после долгой зимы лица уже покрылись загаром, от похода по южным степям.

Меня приветствовали и пожелали здравия, в ответ на мое приветствие.

Стоял походный трон – деревянное кресло, украшенное золотой резьбой. Я прошел и сел в него. На мне был мундир стрелецкого генерала.

Вывели двух провинившихся офицеров.

Стоявший справа писарь зачитал провинности одного из них. Безусый почти мальчишка с детским лицом вызывал жалость, чем злобу, или презрение.

Я выслушал и произнес приговор.

- За трусость, проявленную в бою, лишить офицерского звания, дворянского чина и приговорить к смерти на кресте.

Солдаты восприняли это спокойно, но кто-то охнул, кто-то хмыкнул в усы. Многие не ожидали, что я решусь на такую расправу с офицером.

Молоденький паренек выслушал приговор, не понимая, что его ждет. Подошли два офицера, сдернули с его погоны. Потом, надавили на плечи, и сломали его шпагу над его головой.

Он только сейчас начал осознавать происходящее.

- Дорогие, братцы… Да вы что, братцы….

Крест вынули из углубления. Положили его. Привязали паренька. Сначала руки. Потом ноги. А затем в распростертые к небу ладони вонзили два каленых гвоздя.

Он кричал. Кричал как плачут щенки, когда их топишь. Захлебывающимся плачем. Потом крест поставили в углубление. И закрепили. Парнишка перестал кричать, а лишь стонал. Кровь капала с пробитых ладоней, подчиняясь велению молодого сердца, толкающего ее по венам. Венка на лбу вздулась, и пот заливал глаза.

Второй офицер был полной противоположностью первого. Он был высок, широк в плечах. На его лице был заросший шрам от турецкой сабли. Он смотрел на казнь невольного товарища с каким-то невольным удивлением. Такого он в своей жизни еще не видел.

- Обвинение понятно? – спросил после прочтения писарь.

Он мотнул головой и сказал:

- Ради Государя всех рвать буду, а жизнь моя в его руках.

Я взял паузу. Лишать дворянства я его передумал. И произнес:

- За нерадение о жизнях солдатских, за своеволие неуемное, приговариваю тебя…

Я взял паузу и посмотрел, как на его лице промелькнула тень ожидания. Но он не побледнел, как было бы с большинством, а лицо его наоборот налилось яростным багровым цветом.

- Приговариваю тебя к лишению офицерского звания, и разжалования в сержанты, с сохранением наград и прав дворянского состояния.

Он выдохнул. Потом нашел в себе силы и поклонился до земли.

- Государь, благодарю за доверие!

Суд был окончен и солдаты начали расходиться. По распорядку была скорая, уже затемно сготовленная еда, и поход, в котором до дневной жары надо было пройти как можно дольше.

Я подозвал Болотникова.

- После того, как пройдет войско, закончи мучения повешенного.

Солдаты маршировали и ехали, а повешенный висел на кресте. Губы его трескались от жары, которая пришла вслед за утренним холодом.
Вокруг начали собираться большие, мясные мухи, а люди все маршировали, и ехали. И никто не посмел бы помочь повешенному, или даже напоить его. Ведь второй крест, в назидание проходящим был свободен.

Наконец, колонны войск уехали вперед, оставив за собой примятую землю, на которой еще не скоро вырастит трава.

Болотников подъехал к кресту. Вместе с ним было два местных, возрастных и поэтому не пригодных к строевой службе казака. Болотников встал на стременах и вонзил под правое ребро саблю. Человек на кресте дернулся. Потом захрипел и умер.

Болотников оглядел висящего. Подождал несколько минут. Потом сказал:

- Снимите его, и похороните по человечески. Все же христианская душа. Казаки кивнули. Срезали веревки и положили тело на телегу.

- Отвезем в церкву? – спросил один из них.

Второй посмотрел на небо. Посмотрел на удаляющегося Болотникова, подумал что-то про себя, и ответил:

- Поехали.

Болотников нагнал меня на обеденном привале. Весеннее, почти летнее солнце висело в этой бескрайней степи. Мне подали суп из пойманной неподалеку птицы.

- Все сделал? – спросил я Болотникова.

Тот отвечал:

- Да, государь.

- Осуждаешь?

- Ты вправе казнить и миловать. И офицер был виноват.

- Тогда садись, - я указал Болотникову на место рядом с собой. Расторопный денщик принес еду и ему. Обед был сытный, и уже через половину часа, поев, мы двинулись дальше.

Ввечеру нас ждало новое, уже обустроенное передовыми отрядами место. Я посмотрел на горизонт. Там, в облака заходило солнце, освещая своими лучами уже видимые отроги Больших Кавказских гор. Небо равнодушно смотрело на землю. А я смотрел в него, силясь понять, что там, и Кто наблюдает за нами, и за нашей такой быстрой жизнью.

Я попросил у Болотникова об услуге, и он привел ко мне священника. Старый, но не дряхлый еще человек, принял у меня исповедь, как принял он ее у офицера, которого я приговорил с утра к смерти. Мне стало легче, и я уснул без сновидений, как спал и до этого.

Небо. Бездонное небо и конница мчащаяся вперед. Со времен Великого хана не знала степь такой объединенной мощи. Годами растрачиваемая в междуусобных войнах сила наконец объединилась под знаменем Русского царя и Великого хана Московского. С Севера шла гроза на живущие в неге Бухару и Хиву. Богатые торговые рабовладельческие республики лежали на пути в Персию, и в Индию.

Фельдмаршал Оманов держал совет с генералом Иваном Дмитриевичем Бухгольцем и полководцами казахов – ханом Абулхаиром и ханом Джунгарии Цэван-Сенге.

Медлить было нельзя и Оманов зачитывал указ царя Алексея:

«Всеми силами ударить на Бухару и Хиву, стремясь за весну пройти по зеленой траве до пустыни Карокум и преодолеть ее с целью вступления в Иранское нагорье, и дальше о внутренние области персов».

Радостная улыбка мелькнула по лицам восточных ханов. Давно они ждали такого приказа, пока выясняя кто из них сильнее, казах, или джунгар в своих степных играх. Но находились и богатыри и из русского воинства. Отборные ребята не хуже восточных народов стреляли их луков, и казаки не хуже их сбивали саблями-шашками висящие на столбах кольца.

Воинство, еще недавно бывшее врагами благодаря единому руководству сплачивалось в единый, столь необходимый в бою, механизм.

Приложил к этому руку и Оманов. На службах, христианских ли, мусульманских, или буддийских, присутствовали все командиры, вне зависимости от веры.

И все ели блины, на русскую Масленицу. Все жгли костры, встречая Праздник Нового года у джунгар, и все ели барашков, зарезанных в честь праздника Навруз.

И теперь единая сила рвалась на простор. Хивинские и Бухарские правители приказали передовым отрядам уйти к городам, надеясь там отсидеться, и пока мы видели лишь обустроенную, но словно покинутую землю, в которой стояли аккуратные дома, мы видели оросительные каналы, по которым текла вода, и видели всходящий урожай.

Оманов пока приказал ничего не трогать. Ведь если война закончилась бы быстро, то жители этих земель беспрепятственно вошли бы в новую Великую Орду.

Конница ехала без препятствий, и даже немного скучала, пока в одной из долин не встретился отряд, вооруженный винтовками.

Оманову доложили, что передовой отряд был обстрелян и понес потери. Оманов извлек пулю из раненого, и без удивления увидел, что пуля эта была английской. Разведка докладывала ему, что англичане чувствуют себя неуверенно, и чтобы не допустить продвижения русского войска, дают помощь и денежную, и военную войскам эмира Бухарского и хана Хивинского. Но подтверждения пришли только сейчас, и Оманов решил атаковать.

Он не стал применять новые ружья, чтобы заранее не спугнуть воинов противника. И сам повел трехтысячный отряд в атаку. Противники, успели дать только один залп. А дальше их войско разбежалось. Их выловили, и Оманов без удивления узнал, о происках английских инструкторов.

- Предлагаю послать послов, - сказал он на совещании. Его поддержали, а вот дальше случилось то, что когда-то заставило Батыя рушить русские города. Не все, конечно, а только те, где нарушив священные законы Чингисхана убили послов.

Оманову прислали головы тех, кто был отправлен в посольство. И были там представители трех народов. И с того момента и Бухара и Хива была обречена.

- Убивать всех, - был отдан короткий приказ Омановым. И все поняли почему он был отдан. Ведь не достойны жить те, кто убивает пришедших с миром.

Я читал отчеты о том, как были разгромлены предместья городов, как горы трупов были сложены и сожжены перед воротами, и как древние ворота были разнесены в дребезги пушками, и как на улицах разразился ад, в котором, как и при первом нашествии монголов, уничтожалась древняя цивилизация торговых республик. Но не испытывал я жалости к ним, ибо Великий Хан, и Великий хан Московский не прощает ни вероломства, ни предательства.

Оманов слал донесения, и я с радостью понимал, что он даже чуть раньше срока выходит к границам Персии. И я также читал о том, что он получает донесения, что многие районы государства, готовы без боя принять подданство русского хана.

Огромные, почти бесчисленные караваны шли на Север из уничтоженных городов. И оттуда же шел тонкий, но значимый поток ранее захваченных и русских, и казахских, и джунгарских рабов, ибо в набегах казахи захватывали джунгар, джунгры казахов, и продавали пленных в рабство в Бухару и Хиву.

И теперь пленные возвращались назад, в свои деревни, в свои кочевья, в свои бескрайние предгорные районы Тибета.