Царевич. Царь Сибири.

В походном дворце Светлейшего было прохладно. На улице была Сибирская жара, которая накрывает эти края внезапно. Воздух становится жарким, почти сухим.

Добротный двухэтажный дом, сложенный их толстого бруса не пускал в себя ни тепло, ни комаров, ни мошку, атакующую людей сразу, как только ступишь за порог. Начиная с мая, когда начался поход на Восток, Меньшиков ни дня не провел, ни в праздности, ни в покое. Он приезжал в малообжитые, окраинные городки, и вместе с ним шла жизнь. Приезжали инженеры, которые обследовали территории и давали заключение оп наличию ископаемых. Опытные крестьяне оглядывали местность и выбирали себе расположение домов, полей пастбищ, почти усадеб, которые в России они видели только у дворян. Выбирался лес для постройки домов, овинов, сеновалов и иных хозяйственных обзаведений. Долго не рассуждали. Заготовленный лес шел на сушку, с тем расчетом, чтобы до зимы хозяин успел въехать в построенный из него дом.

Каменные мастера складывали печи. Освободившись от кабальной работы по строительству столицы, они шли вслед за войском. И всегда имели хорошую работу, и сами присматривали себе места для поселения.

Сам же Меньшиков последний раз спал в каменном доме в Казани, когда генерал-губернатор Михаил Владимирович Долгоруков давал в его честь прием.

Тогда он поднял тост, за новых покорителей Сибири.

Меньшиков этот тост не принял, и сказал в ответ:

- Мы возвращаем свое. То, что ушло из состава Улуса Джучиева, и из наследства Золотой орды. Мы пойдем через Улус Чагатая, Улус Угедея, в Улус Великого Хана, чтобы сделать Россию вновь Великой. Чтобы вернуть те земли, которые временно ушли из под нашего руководства. За возвращение! За поход! Ура!

- Ура! Ура! Ура! – трижды провозгласили все присутствующие.

Этот тост не прошел не замеченным. Здесь шла речь о территориях улуса Джучи, которые были частично в составе России за исключением Северного Кавказа и Крыма, а также земель между Каспием и Аральским морем, так и о землях улуса Чагатая – Хивинского, Бухарского ханств, и территории Средней Азии, вплоть до границы с Афганистаном и Индеей, так и об улусе Угедея и Великого хана – всей территории Сибири и Китая, включая Вьетнам и Тибет.

Так и не остались без внимания письма, подписанные новым Царем, где он провозглашал себя новым Великим Ханом. Где столица его переносилась на север – в гордый и стольный град Москву. И царь требовал подчинения, и открывал путь к себе. Про казнь изменников он не говорил, но по окрестным странам ползли слухи о том, как безжалостно было подавлено восстание против него. И как в подтверждение новой власти висели на кольях вокруг кремля отрубленные головы. И как в народе утверждалось наименование его Алексей Жестокий.

В летних кочевьях степей, к югу от намеченного пути, собирались семьи, и роды, и главы родов казахов, обсудить обговорить изменившееся положение на Севере, где еще на Волге стояли остатки Сарая – столицы Великой Орды, теперь находившиеся во власти русских. Там, неподалеку от старой столицы, уже развивался русский город Астрахань, возвращенный в родную гавань около ста лет назад.

Старики и молодые воины собирались, прикидывали, решали, стоит ли верить в политику объявленную Русским Ханом. Здесь, на юге, под Вечным солнцем «жестокий» не было ругательством, а было лишь необходимой, привычной мерой руководителя.

- На венчании его на царство, - говорили одни, - были наши единоверцы. Они также принимали ему присягу, на священных книгах наших отцов.

- Он сможет вновь объединить степь, - говорили другие, - Джунгария – войско Левой руки Великого хана не дает нам жизни. Они убивают всех. Русские не убивают. Они торгуют. Учат и лечат.

- Перейдем под руку нового Великого хана?

- Подождем еще…

- Чего ждать? Пока джунгары нападут вновь?

- Говорят, он сам идет с войском на Восток. Надо присоединяться…

Они наливали в круглые пиалы чай. Пили и кумыс, думали, как сделать так, чтобы не прогадать.

Сообщение о том, что Алексей не присоединится к походу, застало Александра Даниловича на половине пути от Перми до Тюмени. Там, на берегу Исети он заложил новый город, который назвал по имени умершего своего друга и покровителя Петра – Петроградом. Так получилось не сразу. Он принял решение подождать известий о том, как завершиться дело с флотом вторжения английского флота. И пока он ждал этих известий, его деятельная натура не терпела безделья. Он объехал окрестности, и понял, что выбранное место идеально для города. Оно отвечает всем потребностям, как в доступе торговых людей, так и размещении промышленных предприятий.

Поселенцы, следующие за ним, также выбирали места и заселяли прежде пустынный край.

Он приказал собрать свой походный дом на берегу реки, и там в этом доме строил планы и ждал известий. В доме была оборудована хорошая русская баня, в которой Меньшиков любил попариться и в жару.

Сегодня, к обеду, после бани, он ждал к столу Александра Петровича Татищева. И тот приехал вовремя. Сапоги его были в грязи, он выбирал места под очередной завод нового Общества Освоения Урала и Сибири, где был председательствующим.

Меньшиков, при организации общества, тоже соблюл свой интерес и стал одним из его крупнейших пайщиков-акционеров, наряду с Демидовыми, Строгоновыми и царской фамилией.

Татищев вошел и учтиво поклонился. Он был одет в красивый красный кафтан. Его щеки облегала аккуратно подровненная бородка, а на голове была вошедшая в моду круглая красная шапочка, обшитая жемчугом.

Россия возвращалась к традиции ношения бород и головных уборов.

Меньшиков сидел в роскошном халате, сшитым из парчи и украшенном шелковыми вставками. Его борода, местами седеющая, была умаслена и не длинна.

Он пил чай:

- Проходи, Александр Петрович, - радушно пригласил он своего товарища.

- Благодарствую, Александр Данилович, - сказал Татищев, принимая чай и варенье в вазочке.

Удивительной была эта картина. Недавно обряженные в узкие панталоны, потерявшие весь мужской вид царедворцы, вновь вернулись к обычаям старины. И оказалось, что в тяжелых кафтанах легче переносится и мороз и жара, да еще с обычным в России чаем, а парики, есть рассадники блох и нечистот, и куда лучше баня и простой головной убор.

Но от обычаев пить из тонкого фарфора и есть вилками с фарфоровых, же тарелок не отказались. Это было удобным, и необходимости отменять это не было.

- Заложили за неделю еще пять новых производств, - сказал Татищев, - лесопильни, шахту, плавильню, и железоделательную печь.

Меньшиков прихлебнул чаю.

- Людей хватает?

- С избытком! Мы даем на десять процентов больше зарплаты, чем у Демидовых, плюс государственная поддержка землей и освобождение от налогов на доход, дают свои результаты.

- А денег?

Татищев задумался.

- Денег, конечно, не всегда хватает, но размещение второго пая, расширенного и мелкого так сказать дает свои результаты. Рабочий, крестьянин, продав часть урожая, несет свободную денежку и покупает участие в предприятии.

Меньшиков кивнул. Он сам видел, что при первоначальных громадных средствах, сейчас в Общество освоения пошел стабильный прирост вложений. Местные дворяне, землевладельцы, да и главы родов начали приносить и золото, и иные средства для того, чтобы потом получить участие в прибылях, которые также обещали быть огромны.

- Что там, из Петербурга не было известий?

Меньшиков покачал головой.

- Пока государь отписывал, что огромная эскадра идет к Петербургу. Но он надеется на новые пушки и оружие.

Татищев задумался:

- Дай, то Бог. Александр Данилович, люди скапливаются здесь, в Петрограде, надо идти вперед. Зима здесь придет через три месяца, а поток людей огромный. Надо успевать.

Меньшиков задумался. Он сам понимал, что уходят драгоценные дни, и то, что необходимо ускорить поход. Но не определенность с вторжением Англии тоже раздражала. Закрадывались мысли о том, что оружие может не помочь, и что может дрогнуть новый, молодой государь. И тогда придется из людей, едущих на новое место за счастьем, набирать срочно полки, снимать с предприятий рабочих и новым, сибирским, вернее уральским пока войском, идти оборонять и Москву, и Петербург. Он сам пока не верил в возможность победы над Англией, хотя и поставил на это все деньги, выведя их в Россию.

Он посмотрел на Татищева. Тот допивал чай. И сказал:

- Петрович, верно мыслишь. Думаю, на второй день выдвинемся.

Татищев поблагодарил за чай и поклонился. Светлейший задумался. Отдал несколько приказов и углубился в бумаги.

Он прочитал письмо из дома, в котором его нежно любимая жена писала, что перед отбытием в Петербург с войском царь Алексей был у них в гостях:

«Был вежлив весьма и приподнят духом. Марии оказывал много знаков внимания. Подарил чудесную механическую птицу, сделанную из золота с каменьями самоцветными. Ласков был и слушал ее чтение Шекспируса. Читали на аглицком, о Генрихе, кроле, победившем Францию».

Меньшиков удовлетворенно отложил письмо. Он много думал об изменении, произошедшем с царевичем, и с оной стороны не удивлялся им, ведь дыба прибавляет ума и не таким людям. С другой стороны, он никогда не недооценивал Алексея. Обладая более тихим характером, чем его отец, Алексей унаследовал природный ум и упрямство Романовых. Он не выпячивал свои достоинства, но и не прятал их. А его опала и задуманная Петром ликвидация, могла быть как следствием неуемного характера Петра, и расслабленности его после появления еще одного сына от Екатерины. И даже смерть младенца не смогла остановить закрученный механизм уничтожения старшего сына.

Не побоялся Петр поссориться и с Австрией, арестовав своего наследника, чей сын, его внук в свою очередь, был вторым наследником престола.

«Да, круто брал минхерц, очень круто,- размышлял Меньшиков».

Но он посмотрел на карту и следующим его пунктом был Тобольск. Древний форпост России перед бескрайними морями Сибири Восточной. Откуда путь его лежал на вновь построенные остроги – Омский, Барнаульски, или Семипалатинский, или Томск.

И где-то посередине он хотел построить новый город и назвать его в честь царя Алексея – Алексеевском.

Наутро объявили его волю и все огромное, похожее на город на колесах сообщество пришло в движение. Проверялись колеса у телег, пекся хлеб в двойном, а то и тройном размере, кормились усиленно лошади.

- Дальше на восход идем!

- Скорее бы на место прийти! Лето уходит!

- Да какое там, июнь еще?

- Ты не ровняй, здесь, говорят, с августа зарядить может так, что из грязи не вылезешь…

- Не робей, помогут!

Мужики правили упряжь у коней, а с телег на проходящих смотрели умные, все запоминающие детские глаза. Они видели родителей, сосредоточенных и устремленных в будущее, в лучшую жизнь. Проходили одетые в красные кафтаны стрельцы. Готовились подводы и для воеводы похода – князя Меньшикова.

Мальчонка жевал сухарь, данный ему отцом. Тот пошел добыть дегтя. А мальчик не усидел, не выдержал всеобщих сборов и пошел к походному дворцу князя. Там, ловкие плотники уже собирали доски с крыши, снимали стропила и грузили все на большие подводы, которые отправлялись на место следующей долгой стоянки.

Ловко шла работа, а из дворца складывали на телеги чудные ковры, с тканными на них смешными людьми в обтягивающих костюмчиках, выносили пузатые кресла. Грузилась посуда и приказчик, высокий мужик с окладистой бородой командовал:

- Шибче! Аккуратно, куда прешь! Здесь фарфор дорогой.

Сновали и офицеры с золотыми пуговицами и лентами на груди. Они выходили и сосредоточено шли в полки, распределенные на те, кто пойдет вперед, охраняя людей от непрошенных, не ожидаемых, но возможных «гостей», и на колонны которые пойдут сзади.

Мальчонка посмотрел на них, и побежал к себе, к своей телеге. Нашел ее в море человеческих голосов. Сел в нее. И доел сухарик, который не грыз, завороженный заботами и сборами человеческого моря.

А утром, по проложенным дорогам, обновленным мостам двинулся поток людей. До ночи, до следующего перевала делали по сорок верст и отделялись небольшие ручейки от потока на Невьянский завод, на Каслинский, на Верхнеуральск и Оренбург.

Но не уменьшалось море, не иссякало оно. Шли тысячи, десятки тысяч семей и над всем этим сияло огромное, жаркое летнее солнце.

Тюмень встретила походников колокольным звоном. Вместе с известием о прибытии похода, чуть раньше его, пришло известие о победе под Петербургом над аглицким флотом.

Звенели колокола и центрального собора, куда на торжественную службу, прямо с коня отправился и Меньшиков. Налаживались дела, сильнейшей державе дали по носу! И как дали.

Это была великая победа, и это все понимали. Англичан пока еще никто так не был.

После молебна и обеда с настоятелем храма, к Меньшикову подошел невзрачный человек. Он поклонился. И Меньшиков узнал в нем одного из своих лучших агентов.

Этот человек мог быть своим везде. Он мог пить эль в пабе на запутанных, грязных припортовых улочках Лондона, и целовать руки любовнице короля, и быть принятым у нее, в приватном, так сказать, обществе.

Этот человек умел показаться неброским, но и умел сделать так, чтобы взгляда от него было не оторвать. Лучший агент Меньшикова, обязанный ему жизнью и не один, и не два раза.

Александр Данилович кивнул и приказал-попросил:

- Вечером.

Тот скрылся и остаток дня Меньшиков провел в совещаниях по обустройству дальнейшего похода.

Вечером же, в новь собранном доме, он принимал своего агента. Был накрыт простой стол. На нем стояли простые кушанья. Вареное баранье мясо. Пареная репа. Перья зеленого лука и дольки чеснока.

Меньшиков сидел в простой рубахе и крестьянских же брюках. С этим человеком он мог не быть барином. Он мог быть просто собой. Он помнил, что когда-то, когда на нем висел лоток с булками, он увидел мальчонку, которого травили собаки.

Он бросился и отбил его от них. А потом привел в дом.

Александр, его тезка появился как всегда без предупреждения. Он без спросу сел за стол и выпил налитый морс. Потом закусил мясом, взяв его прямо на кости.

Меньшиков молча смотрел на агента. Ему нравилось, как он просто, без чинов и званий ест, насыщая свое желание.

- Бомбей загорелся. Он загорелся так, что англичане пока, и думать о нем забудут. Перебиты все. Сгорели склады на тысячи фунтов. Лорды адмиралтейства и директора Ост-Индийской компании подсчитывают убытки. И пока они заняты, я провел разговоры с соседями. И есть подвижки. Дай совет государю. Надо готовить поход на Персию.

Меньшиков кивнул и взялся за перо.

Он почти до утра говорили с агентом, а потом тот исчез в предутреннем тумане, а Меньшиков взяв день на отдых продолжил свой поход. Впереди лежал Омск.

Шли дни, и огромный, широкий тракт прорезал Россию, соединяя Европу и Азию.

На одном из привалов, в начале июля к Меньшикову прибыли гонцы. Несколько сотен человек на лошадях, в расшитых кожаных одеждах хотели видеть представителя Русского хана, Великого царя, собирающего под свои знамена Орду. Они шли без боязни, везя в подарок пушнину и стада баранов. Огромный обоз с подарками сопровождал их.

Представители вольного народа – казахов просили аудиенции.

Меньшиков созвал советников. Опытные, съевшие в делах войны и мира воеводы, охранители границ советовали принять просителей и говорить с ними твердо, но ласково.

Меньшикову пояснили и на картах нарисовали границы Жузов, то есть объединений родов. Младший по названию, но не по значимости, жуз кочевал в степях от Каспийского до Аральского моря, и граничил с Хивинским ханством, Средний жуз кочевал от Тобола, Ишима до Иртыша и Джунгарии, а старший Жуз граничил, и с Бухарой, и с Афганистаном и с той же Джунгарией.

Боевой, не утративший ни силы, ни доблести кочевой народ хотел слышать представителя Русского хана. Объединения семей, обладавшие скотом и пастбищами, жили также как и их предки, под синим, вечным небом степи.

С удивлением смотрели переселенцы на одетых в круглые шапки воинов. Они смотрели на приземистых коньков, а ветераны крепче держались за стволы ружей, ведь в ближней схватке, чтобы победить это воинство, надо было умыться кровью.