Царевич Горохов и Принц Лягух

Сергей Челяев

Царевич Горохов — 2

ЦАРЕВИЧ ГОРОХОВ И ПРИНЦ ЛЯГУХ

Роман в двух частях

Ну, дорогой читатель, вот мы и дождались. Перед тобой вторая книга нового юмористического цикла о юном попаданце «Царевич Горохов».

Жизнь не стоит на месте, победы сменяются неудачами, и Кащей наносит ответный удар! Нечисть подсовывает доброму, но слабохарактерному царю Гороху фальшивого наследника, как две капли воды похожего на Андрюшу, Царевича Поневоле.

Встревоженные друзья Андрюши — Иван-Ветер, Ворон Воронович и Козел Сидор — извещают его о смуте в Царстве-государстве. Самое страшное — то, что фальшивый наследник на самом деле — заколдованный Принц Лягух. И его появление предсказано в самых страшных Чернокнижиях. Однажды он сбросит свое колдовское обличье, весь покроется бородавками и...

Пожалуй, лучше даже не знать, что тогда произойдет! И поэтому Андрюша Горохов спешно собирается в путь-дорогу. Ведь он — Царевич, а царевич — это всегда Герой, пусть даже он сам в это еще не верит. Жизнь все равно заставит!

Не бойтесь лягушек, почаще ешьте гороховое пюре и вовремя сдавайте книги в библиотеку!

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. НАСЛЕДНИКИ И САМОЗВАНЦЫ

Глава первая. Разговор у городской заставы

Солнце припекало уже так сильно, что ни у кого не оставалось сомнений — весна опять победила. И Старуха-Зима — ничего не поделаешь! — убиралась восвояси, злясь, сверкая пустыми ледяными глазами и грозя клюкой пролетавшим над ней с веселым щебетом птичьим стаям. Они уже возвращались из теплых краев домой, петь песни, вить гнезда и растить будущих птенцов.

Бурый молодой лягушонок высунул нос из воды и торопливо поплыл среди тонких, прозрачных льдинок, весело загребая лапками. Лед в реках держится иной раз до самого мая, плавая у берегов ломкими широкими стеклами. А нынче Зима особенно рьяно сражалась с юной весною, каждуюпозицию отдавала только с боем. И поэтому в лесу, на опушках уже пробивалась травка, стоял солнечный и радостный апрель, но в воде еще плавали увеличительные стеклышки льдинок.

Лягушонок осторожно миновал острую кромку льда возле самого берега, выбрался на песок и высоко подпрыгнул. После чего застыл, удобно устроившись на высоком сером валуне и греясь на солнце. Он бережно и тщательно собирал энергию, подставляя теплым лучам то один, то другой бочок. Потому что дорога ему предстояла по лягушачьим понятиям неблизкая, и обедать он собирался на ходу, уже в пути.

Наконец он согрелся, слегка обсох и резво спрыгнул с камня. Впереди тянулось множество мелких ручейков, влаги было предостаточно, и он зашлепал вперед, туда, где меж деревьями виднелся просвет. Там заканчивался лес и тянулся тракт. А значит впереди — большой город.

Туда, как ни странно, и лежал путь маленького храброго лягушонка. Потому что нужно быть очень уж храбрым и безрассудным, чтобы отправиться в город, в котором повсюду ездят деревянные колеса, стучат кованые копыта и шагают во всех направлениях и во все стороны тяжелые сапоги — злейшие враги всех на свете лягушат и прочих очень маленьких существ.

Лягушонок был не только очень смелой, но и весьма целенаправленной натурой. А также обладал природной сметкой и весьма неплохо ориентировался на местности. Именно этим, наверное, и объясняется то, что в скором времени храбрый маленький путешественник выбрался из лесу, пересек несколько тропинок и одну широкую дорогу, заболоченным полем добрался вплавь до островка, над которым вился рой весьма аппетитных комаров и мошек. И, наконец, изрядно усталый, но зато сытый очутился у городской заставы.

Возле полосатого столба, обозначавшего начало столичных владений, сгорбился на скамье стражник-стрелец — здоровенный детина с широченными плечами, огромными руками-лопатами и обвислыми усами. Свою тяжелую алебарду с уже изрядно погнутыми зубьями он прислонил к дощатому грибку, защищавшему этот пост № 1 от непогоды и лучей весеннего солнца, уже потихоньку набиравшего силу. Стрелец изредка утирал шею и красное лицо вышитым полотенчиком-рушником, которое хозяйственно повесил на огромный ржавый гвоздь, вбитый над головой. На него же стрелец вешал и стальную каску, полагавшуюся ему как стражу городской заставы. Каска была одна на весь караул, и стражники передавали ее друг другу, зачастую даже не снимая с гвоздя.

Лучики солнца играли на медной поверхности каски, и лягушонок зажмурился. В следующую минуту он краем глаза, круглого и выпученного, заметил в небе длинный силуэт пролетавшего аиста. Зоркий аист, кажется, тоже заметил лягушонка, он даже повернул голову, пролетая над заставой и алебардщиком, внимательно изучая добычу.

Лягушонок, однако, и не подумал юркнуть в кусты или спрятаться каким-нибудь другим нехитрым, но верным способом. Вместо этого маленький храбрый путешественник пристально посмотрел на летящую великолепную птицу. А затем сделал судорожное сглатывающее движение, словно поймал пролетавшую рядом неосторожную муху.

Удивительно, но аист почему-то страшно смутился. Он даже сбился с ритма полета, засуетился и резко свернул в сторону, тяжко взмахивая большими и широкими крыльями. Через минуту он уже летел над полем, туда, где темнели силуэты редких крестьянских изб богатой и зажиточной деревни. На крышах домов в таких деревнях аисты очень любят селиться и строить гнезда. Старинный обычай гласит, что эти белоснежные птицы приносят любому дому мир и спокойствие, богатство и благоденствие. Что думают по этому поводу лягушки и жабы, никому доподлинно не известно.

Однако наш лягушонок проводил смутившуюся птицу явно ироническим взглядом, хотя и не так-то уж и легко прочитать на неподвижной лягушачьей морде подобие хоть какой-нибудь эмоции. Только холодное презрение ко всему на свете, за исключением комаров, мух и толстых, извивающихся червяков.

Однако этот лягушонок был не самым обычным представителем квакающего народца. Он прошлепал поближе к стражнику, примерился и вдруг, оттолкнувшись одним быстрым движением длинных голенастых лапок, вспрыгнул прямо на скамейку, рядом со стрельцом. После чего удивительный лягушонок внимательно поглядел на человека холодным немигающим взором и медленно наклонил голову.

— Ишь ты! — удивился стражник и, усмехнувшись, провел рукой по усам. — Прямо как живой!

Неизвестно что хотел сказать этим стражник, поскольку лягушонок и так был поживее многих. Шутка ли — отмахать такую дорогу, да еще и на лягушачьих своих двоих! Лягушонок был с этим решительно не согласен, потому что он подпрыгнул на месте от возмущения и проквакал:

— Я и так живой!

Если вы думаете, что стражник грянулся в обморок или тут же поседел от страха, то глубоко заблуждаетесь. В Лукоморье при большом желании говорить на человеческих языках способны и звери, и птицы, может быть, даже насекомые из числа особо крупных. Поэтому стрелец только крякнул и подкрутил усы, уже давно и безвольно повисшие как две сосульки.

— Ишь ты! — повторил он. По всему видать, его словарный запас по большей части ограничивался именно этим высказыванием. Но не будем спешить с выводами, особенно когда мы — в Лукоморье; ведь там возможно поистине любое чудо и даже еще чуть-чуть волшебства в придачу!

— Уважаемый рыцарь! — вежливо квакнул лягушонок. У него была довольно неплохая дикция для обычного, простого земноводного, из чего уже можно сделать первый существенный вывод: он вовсе не был Простым Земноводным! — Не могли бы вы удовлетворить мое любопытство? Мне крайне необходимо выяснить одну очень важную вещь.

Учтивый тон и хорошие манеры лягушонка, как ни странно, почему-то не очень понравились стражнику. Вежливость вообще все воспринимают по-разному: и как издевку, и как признак слабости, и даже совсем наоборот — как утонченную агрессию. И очень мало кто — как простую, самую элементарную вежливость!

Поэтому стрелец нахмурился, покосился на свою алебарду и сипло пробасил:

— Чего надо, гаденыш?

Лягушонок вовсе не обиделся. Да и какой смысл Очень Маленькому Существу обижаться на такую громадину?

— Не подскажете ли вы, где в городе отыскать вашего царевича? — спросил он. Тон лягушонка был вежливый, но отнюдь не заискивающий. И это стражника слегка нервировало.

— Какого еще тебе надо царевича, зеленый? — проворчал он, вытирая шею рушником.

— Полагаю, Ивана-царевича, — кротко уточнил лягушонок.

Стрелец с минуту тупо глядел на зеленого гостя, а потом вдруг разразился хохотом, весьма обидным, между прочим. Но у земноводных кровь холодная, и поэтому их не так-то легко пронять до самой глубины их естества. Поэтому лягушонок просто ждал ответа, не говоря больше ни слова, но и не сводя со стрельца пристального, немигающего взгляда.

— Эка куда хватил — Ивана! — хохотнул напоследок стражник, вволю отсмеявшись. — Да будет тебе известно, гаденыш, что Иванов-царевичей у нас и сроду не было. Одни только дураки все больше... Скажешь тоже!

И он покачал головой, гоняя усмешку из одного уголка рта к другому.

— Извините, рыцарь, — вновь обратился к нему лягушонок после некоторой паузы, в течение которой он, видимо, размышлял над ответом стрельца. — У вас что же, значит, никаких царевичей больше нет?

Стражник покосился на него и хотел, было, уже рассердиться. Поналезли тут всякие, мелюзга зеленая, да еще и выспрашивают государственные секреты! Но разве нужны лягушке государственные секреты, тут же смекнул он. Что она с ними делать будет — в болоте держать, под корягой?

— Как это — нет? — вновь лениво хохотнул стражник. — Нешто можно вообще без царевичей? А кому ж наследником быть? Кому царскую власть перенимать опосля того, как Горох...

Тут он резко прикусил язык. Тема эта была щекотливая, можно сказать, прямо-таки опасная, не говоря уже о том, что не стрельцова ума это дело.

— А кто же тогда в стольном граде царевич теперь? — уточнил лягушонок, который, скажем прямо, весьма твердо гнул свою линию — узнать все о здешних царевичах. Вот только зачем это было нужно длинноногому земноводному из заросшего тиной и ряской пруда?

— Известно кто, — процедил стражник сквозь зубы с немалым пренебрежением. — Малолетний отрок, царевич Ондрей. Счастливо обретенный после скитаний и безвременья — так говорится в царевом манифесте.

— А где его сыскать можно? — совсем уж тоненько пискнул лягушонок, из чего слушатель, более наблюдательный, нежели стражник, мог бы сделать еще один, далеко идущий вывод: волнуется болотный обитатель, да, поди, еще как!

— Известно где, — гоготнул вдругорядь стрелец и совсем уж развалился на скамье, откинувшись на опору дощатого грибка всем своим кряжистым, широким в кости телом. — Во дворце царя — где ж еще царевичу-то пребывать?

После чего покосился на лягушонка — экая все-таки тварь неказиста! — и хитро усмехнулся.

— Да ты, видать, норовишь сыскать самого царевича? В гости к нему, что ль, намылился, тваренок болотный?

— Хотелось бы, — печально вздохнул лягушонок.

— Можешь забыть про то сразу и — навсегда, — покровительственным тоном посоветовал ему стражник. — Прежде всего, потому, что не след царевичу со всякими гадами болотными и змеями подколодными речи гутарить. Уразумел?

И он строго покачал пальцем. Палец был грязный, заскорузлый и корявый. Не то, что маленькие, аккуратные пальчики его болотного собеседника.

— Ну, а если — захочет? — тихо спросил лягушонок, и его глазки, круглые и выпученные, впервые за все время этого странного разговора, чуть заметно блеснули. Точно в небе вечернем проявились первые звездочки. Но не набрали еще покуда силу, только так мигнули, для пробы и любопытства.

— С тобой-то? — иронически оглядел его с головы до ног стражник. Благо это было легко — лягушонок запросто уместился бы на ладони стрельца, да еще и место осталось бы для пары таких же!

— Ага, — скромно квакнул малыш.

— Вот незадача, — покачал головой детина, никак не решив покуда, смеяться тут надо или серчать на дерзость этого наглого головастика. — Ну, что ж, пучеглазый. Коли даже и случится чудо-чудное, диво-дивное, и сам наследник престола пожелает с тобой разговаривать, все равно тебе нынче удача не светит.

— Почему? — кротко спросил лягушонок.

— Да потому что светлый царевич Ондрей нынче пребывает на учебе. В отдаленных заморских странах, — веско прибавил стражник, словно вспомнив недавнее и двусмысленнее наставление охранного сотника Мышары — начальства лютого и злопамятного. О персонах царских говорить только согласно манифесту, который писан точь-в-точь, буковка в буковку с тайного приказа Карла Иоганновича.

— Потому не будет тебе у царевича нынче авдиенции, хоть ты ругайся! — пояснил стражник и, не выдержав, громогласно расхохотался. Так что даже алебарда вздрогнула и поехала наземь, елозя отполированным до блеска древком. Стрелец вдругорядь выругался, ухватил свое оружие, а когда обернулся, лягушонок уже проворно шлепал по дорожке, держа путь прямиком в Стольный Град.

— Смотри, чтоб тебя там ненароком телегой не раздавило! Аль в лошадином навозе не утоп, сердешный! — крикнул ему вдогонку стрелец. Лягушонок на мгновение замер, потом обернулся и вежливо поблагодарил:

— Спасибо, рыцарь!

А затем чуть склонил голову и на всякий случай уточнил:

— А других царевичей у вас случайно нет?

— Не припасено, — махнул ему на прощание рушником стрелец. — Но в следующий раз, уж коли твоя болотная милость пожелает, непременно представим тебе царевичей — хоть десяток! По пятачку в базарный день!!

И он залился басовитым, раскатистым смехом, даром что пребывал на важном посту, где должен был, согласно твердым инструкциям Карла Иоганновича и тяжелому кулаку сотника Мышары, «сохранять серьезное и вдумчивое выражение морды». А лягушонок запрыгал дальше.

Возле высокой ели, словно вставшей на караул у городской стены, он остановился. Внимательно огляделся вокруг, затем высоко подпрыгнул и шлепнулся в лужицу. Лягушки, как известно, не пьют, но во влаге нуждаются, как и все прочие живые существа, и поэтому впитывают воду через кожу всей поверхностью тела

Выбравшись из лужи, лягушонок посидел в траве, пожевал немного листик одуванчика и выплюнул. После чего покосился в сторону городской стены и улыбнулся широким, безгубым ртом.

— Пребывает на учебе, значит? В отдаленных заморских странах? Ну-ну! Учится себе и в ус не дует. А того и не знает, что за ним тут смерть только что приходила...

Лягушонок вздохнул, совсем по-человечьи. Чтобы было немудрено для существа, свободно изъясняющегося на людском языке. А в следующее мгновение на него легла высокая тень.

Обернувшись, лягушонок увидел высокого мужчину в черном плаще и огромных сапогах. У него был крючковатый нос, костистое лицо и острые, пронзительные глаза. И он манил рукой маленького путешественника.

— Извольте на минуту, молодой человек? — глухо сказал он, и его слова менее всего походили на просьбу, поскольку прозвучали они из уст человека, явно привыкшего повелевать.

— Я не человек, — спокойно сказал лягушонок. — Ты ошибся, сударь.

— Я никогда не ошибаюсь, — покачал головой мужчина. — Обычно ошибаются все остальные. Оттого я и бессмертный, между прочим.

— Кажется, я догадываюсь, кто ты такой, — задумчиво сказал храбрый лягушонок. Потому что он совсем не испугался ни носа крючком, ни горящих желтым огнем совиных глаз незнакомца.

— А я точно знаю, кто ты, — заверил его человек в плаще. — Может, поговорим?

Если бы мог, лягушонок сейчас бы, наверное, пожал плечами. И человек в черном плаще понимающе усмехнулся. Вот только в его усмешке не было и тени участия — только холод, вежливый интерес и бесконечное знание.