Царевич. Сын Петра.

В тот год я много работал и мало отдыхал. Дни слились для меня в один бесконечный круговорот выездов, командировок и отчетов о командировках. На выездах были совещания с подрядчиками. В командировках совещания с головным офисом. Отчеты о командировках были для моего руководства.

Деньги мне платили хорошие, но они потеряли для меня смысл. Мне некуда было их тратить. Моя первая жена забрала сына, собрала чемоданы и уехала с новым мужем покорять Новый Свет.

Год почти пролетел, незаметно для меня, прибавив седых волос. И единственным развлечением было выходить из офиса, сияющего стеклом и светом и идти в петербургский туман. Через десяток шагов офис переставал выглядеть зданием, а ощущался сказочным фонарем в белесой тьме.

Я отходил еще сотню шагов и искал незнакомую мне вывеску полуподвального кабака. За последние полгода обошел их почти все, ну. По крайней мере, те, которые были метрах в пятистах от офиса.

Мне попадались и дорогие, пафосные места, где к красными и белым напиткам подавали черную икру и устриц.

Мне попадались и «наливайки», где в белом стакане подавалась белая, если не сказать белесая жидкость.

Я не брезговал ни пафосными местами, ни наливайками. Я рассматривал сидящую там публику. Напитки не приносили радости и тело наливалось непонятной, злой энергией, от которой хотелось либо подраться, либо что-либо разбить.

Некоторые походы именно так и заканчивались. Либо разбитыми кулаками, либо разбитой посудой.

В этот вечер я также брел наугад. Туман, словно прочное покрывало прилегал к земле, скрывая мерзость запустения и поздней, не очистившейся морозом осени.

Я свернул направо, затем прошел еще несколько десятков шагов. Вывески возникали передо мной манящими цветными пятнами. Но я шел дальше, толкая сое тело вперед. Легкие кожаные ботинки еще не успели пустить холод к ногам. Но пальто я уже застегнул, спасаясь от сырости.

Вывески я знал и проходил мимо них. Уже почти отчаявшись, я хотел завернуть в знакомый мне подвал средней ценовой категории, в котором подавали не очень вкусные закуски, но качественные напитки и риск отравиться был минимальным.

Я решил сделать еще несколько шагов. И почти развернулся, чтобы пойти назад. Но тут, необычная вывеска бросилась мне в глаза.

Она была вырезана из цельной доски и на ней была изображена плаху, или колода для рубки дров, с воткнутым в нее старинным, большим топором с широким лезвием и причудливо изогнутой ручкой.

Я подошел и повернул голову на дверь, над которой висела столь причудливая вывеска. Дверь была добротная, сделанная из дубовых досок, с привинченной к ней кованной ручкой.

Вывеска была, и я смотрел на нее пока сознание не сложило буквы старой вязи в единый смысл: «Клуб сыноубийц», гласила вывеска.

Я пожал плечами. Дотронулся рукой до кольца. Дикий, неестественный холод его я почувствовал даже сквозь кожу подбитой мехом перчатки. Но я потянул дверь на себя и увидел за дверью ступеньки, ведущие вниз. Их освещали электрические свечи, вмонтированные в покрашенные желтым оштукатуренные стены.

Ступеньки были сделаны из мрамора. Я определил это сразу, поскольку такой же мрамор украшал ступени парадного крыльца Эрмитажа.

Я спустился вниз на десять ступенек. Там, на небольшой площадке располагался гардероб. Я огляделся, за узкой стойкой никого не было. Однако, там лежал номерок, и было свободное место для пальто.

Я снял его. Засунул перчатки в карман. Оправил волосы. Повесил пальто и оставшись в офисном костюме направился вниз, в зал, откуда играла приятная музыка.

Я спустился еще на несколько ступенек, и оказался в круглом зале, где поперек стен стояло несколько столиков. Столы были заправлены красивыми, кремовыми скатертями. И по центру столов рядом с набором, состоявшим из хрустальной перечницы и солонки, стояла хрустальная же вазочка, в которой была либо красная, либо белая роза.

Но в неверном свете потолочной лампы с девятью свечами, розы красные казались почти черными, а розу белые, почему-то светились изнутри.

Я оглядел зал. Столики были свободны, и лишь за одним сидело трое мужчин, лица которых мне показались знакомыми.

Я стоял на последней ступеньке, оглядываясь, куда мне присесть. Наконец, выбрал столик, через один от столика занятого мужчинами и уже сделал шаг вниз. Моя нога коснулась нога, когда я сошел со ступенек, и это получилось неожиданно громким. По залу разнесся мелодичный звук. Как будто кто-то легонько притронулся к струнам гитары. И как-то сразу передо мной очутилась девушка. Ее лицо было бледным, а глаза настороженно смотрели на меня.

- У нас закрытая вечеринка, - начала говорить она.

Но ее прервали. Высокий, намного выше меня, мужчина в черном фраке оборвал ее.

- Все в порядке. Мы обслужим этого гостя, - сказал он, обращаясь к ней, и потом продолжил, уже обращаясь ко мне, - Проходите.

Он указал мне на столик, который я сам уже выбрал. Я принял его приглашение и подошел к столику.

Человек во фраке подвинул от стола стул, указывая мне место, куда я должен был присесть. Место было странным. Сам бы я сел лицом к полупустому залу. На худой конец так, чтобы сесть спиной к трем мужчинам. Человек же во фраке сделал так, чтобы я сел лицом к ним, и если не считать пустого стола между нами, как бы оказался в их компании.

Я принял приглашение. Расстегнул пиджак и сел. В руках у человека во фраке, минуту назад пустого, вдруг оказался поднос, на котором стол прозрачный, наполовину пустой графин, рюмка и тарелочка с рыбной нарезкой.

- За счет заведения, - сказал он проникновенно.

Я спокойно это воспринял. Деньги, чтобы поесть и выпить у меня были. А последнее время комплимент от шефа, даже сравнительно дорогой был хорошим тоном.

Непроизвольно, я посмотрел на мужчин и на их стол.

Он был богато, хотя и бессистемно, на мой вкус, уставлен тарелками, вазочками, и даже чашами с различными закусками. Была здесь, то есть там, у них, икра красная, и квашенная капуста, икра черная, и нарезка из огурцов, помидоров и была там и картошка вареная и картошка в мундире.

Стояло несколько графинов, с напитками разных цветов.

Я счел неприличным, столь долгое разглядывание чужой еды. Налил предложенный мне напиток и выпил.

Жидкость, налитая в графин, показалась мне самой вкусной из всех, что я пил в своей жизни. Ее мягкий, ледяной вкус, ласкал мне небо, и прошел незамечено сквозь горло, не обжигая его, разлившись в животе приятным теплом. Я подцепил вилкой кусок красной рыбы, направив его в рот, вслед за напитком. Я не успел прожевать его. Рыба сама таяла на языке.

Я еще раз огляделся. Человека во фраке не было. Девушка, стояла у стены, держа в руках меню. Я поймал ее взгляд. И она подошла ко мне. В этот раз ее лицо показалось мне не слишком бледным, а ровно таким, чтобы отразить черноту ее прекрасных бровей и яркость губ. Но одежда ее показалась мне не скромной, даже для официантки. Короткая юбочка не скрывала почти ничего. То есть тех мест, где заканчивались ее красивые, длинные ноги.

Она наклонилась к столу, протягивая меню. И вырез блузки приоткрыл мне округлости ее, выступающие…

- Ну, вот и слушатель, - сказал старший из троих мужчин. В его голосе прослеживался явный грузинский акцент, который не был резким, или неприятным. Как будто он долго говорил на русском, сглаживая, сминая акцент.

Его слова заставили меня оторваться от рассматривания прелестей офциантки и посмотреть на мужчин, сидящих напротив. После выпитого, мне показалось, что свечи стали гореть ярче, и в целом стало светлее.

Говоривший, был самым старшим из троих и сидел по правую от меня руку, в центре своего стола. Спиной к залу. Это был представительный мужчина с зачесанными назад волосами. Его профиль был благороден, и усы выглядели ухожено. Несколько морщин прорезали его лоб, и мне показалось, что на его лицо нанесен грим, чтобы скрыть следы от оспин.

Одет он был в простой, серый летний костюм, чем-то напоминающий китель.

На груди с правой стороны что-то блестело. Приглядевшись, я рассмотрел золотую звездочку.

Напротив меня сидел высокий, почти качающийся своей головой свода зала мужчина лет пятидесяти-пятидесяти пяти. Его одутловатое лицо было прорезано болезненными жилками, и над надменным, крепко сжатым ртом были маленькие усики. Глаза его сияли как два алмаза, и чувствовалось, что эти глаза принадлежат натуре деятельной, и вспыльчивой. Волос на голове у него не было. Хотя рядом на столе лежал парик, сделанный из седых с желтизной волос.

Одет мужчина был в странный, давно не видимый мною кафтан зеленого сукна с красными отворотами.

Я оторвал от него взгляд и перевел взгляд налево.

Третий мужчина не смотрел ни на меня, ни на товарищей. Вид у него был болезненный. Окладистая когда-то борода свалялась. На лбу проступали через мазь язвы и болезненные пятна. На голове клочками торчали длинные, седые и русые волосы. Впрочем, на голове была шапочка, похожая на ермолку, или шапочку монахов. Да и одет мужчина был в темную, похожую на монашескую рясу.

Но вид человека бедного был обманчив. В правой руке человек держал вилку и ковырялся в тарелке. Но примечательно было не это. Все пальцы на руке были унизаны перстнями, в которых сияли каменья. И что камни настоящие, как-то сомневаться не приходилось.

- Да, еще один слушатель, - не поднимая взгляда от тарелки, промолвил он. Его голос был мелодичный, приятный голос, и у меня промелькнула мысль, что мужчина хорошо поет.

Официантка прервала меня сказав:

- Рекомендую блюдо дня.

Я кивнул ей. Просмотрел меню, ткнул куда-то еще, и попросил повторить напиток.

Девушка кивнула. И отошла.

Я налил еще стопку. Мысленно поблагодарил Бога за вечер. Поднял ее, словно чокаясь с кем-то и выпил. Напиток был хорош, и закусывать его я не стал. Но после этого в зале стало еще светлее. Я новь поднял глаза на сидящих напротив.

Летний костюм все больше стал напоминать френч, и на его плечах мне показалось, что я вижу золотое шитье генеральских погон.

Зеленый кафтан начал напоминать адмиральский, времен Петра Великого мундир, а ряса, выглядевшая неопрятно, стала приобретать благородный блеск тонко выделанной шерсти.

Да и лица гостей стали собраннее, моложе, что-ли и красивее. Оспины ушли, ушла и одутловатость лица высокого мужчины. Ушли пятна с лица сидящего в рясе. Да и волосы, не прибранные под шапочку, стали расти более плотно.

По моей спине прошел холод, который вытеснил тепло, разливающееся от выпитого мною.

Человек во френче понимающе переглянулся с человеком, сидящем в костюме адмирала:

- Молодой еще питье мертвых пить, - усмехнулся он.

- Ничего, - ответил адмирал, - чашу Большого орла выпьет!

Сверкнул очами сидящий в рясе:

- Чего спорить, - сказал он спокойно, подавляя гнев, - сейчас проверим…

После его слов голова моя закружилась и свет на секунду погас.

Через мгновенье глаза мои открылись и я сначала не понял, что оказался в ином месте.

Свод, под которым я сидел был таким же каменным. Также в стены были воткнуты свечи. Также я сидел за столом, накрытым скатертью. Только вот передо мной был лист на котором в заглавии было выведено древней вязью:

«Лист допроса Алексея Петровича». Прочел я надпись спокойно, без угадывания, словно знал этот язык если не с рождения, то со школы.

- … измене, - послышалось слово. И руки мои вывели послушно, заканчивая фразу «измене».

Я поднял глаза. В двух шагах от меня был похожий на ткацкий станок из музея естествознания деревянный предмет, к верху которого за руки был привязан молодой человек. Спина его выгнулась, и живот торчал вперед.

На животе запеклась кровь, и судя по выпирающим ребрам и ранам, висел он уже давно.

Перед ним стоял человек, которого я видел в костюме адмирала флота. Только теперь он был в кружевной рубашке с закатанными рукавами. На рубашке запеклась кровь. Сейчас, когда он стоял он выглядел настоящим великаном. Он был одет в ботфорты-сапоги, доходящие ему до колен. Мне бы такие сапоги доходили бы до пояса.

Парика у него не было, и он, продиктовав последнее слово, обратился к висящему:

- Покайся, Алешка, облегчи душу… А ?

Висящий молодой человек что-то промычал в ответ.

Великан подкрутил рычаг, и руки висящего молодого человека напряглись и вытянулись еще больше так, чтобы голова его оказалась на уровне головы задавшего вопрос.

- Ну, Алексей, я жду…

Молодой человек поднял голову и сказал:

- Проклинаю тебя и твою страну.

Голос его звучал жалко, но великан отстранился от этих слов, ожидая продолжения, и молодой человек продолжил:

- Истребится род твой и плоть твоя. И после меня не будет у тебя потомков. И последний царь…

Молодой человек не договорил. Великан, разъярившись легонько, как казалось ударил висящего по лицу.

Удар был, казалось не сильный, но вместе с кровью из рта висящего посыпались зубы.

- Молчи, - крикнул великан распаляясь.

Он уже схватил клещи и почти ударил висящего по голове, когда незамеченный мною грузный пожилой человек в белом парике и коричневом кафтане повис у него на руке:

- Государь, остановись…

Великан одним движением оттолкнул старика. Но паузы было достаточно, чтобы гнев великана ушел внутрь.

Великан огляделся. Посмотрел на висящего.

Плюнул под ноги и сказал:

- Что, Толстой, пошли наверх. Пусть повисит. Глядишь и надумает что.

Грузный старик встал. Отряхнул кафтан. Приосанился. Поклонился.

Великан уже начал подниматься по лестнице. Затем обернулся ко мне и приказал-спросил:

- Что сидишь, минхерц? Пошли веселиться.

Я отложил перо. Встал. Поправил богатый кафтан синего сукна. Кафтан был расшит жемчугом, и пуговицы, судя оп всему были на нем из бриллиантов.

Великан шел по лестнице легко, почти не останавливаясь взбежал наверх. Открыл дверь, и оттуда полилась веселая, разухабистая, мелодия скрипки. Раздавался смех, как мужской, так и женский.

Великан взревел, на немецкий манер обращаясь к жене:

- Мутер, битте!

Грузный мужчина карабкался медленнее, он тщательно выбирал ступеньки и на середине обернулся.

Он не был стариком, как показалось в свете свечей в пыточной.

- Александр Данилович, - обратился он ко мне, - уговори экселенца скорее заканчивать. А то не ровен час помилует сына. Сердце то у него отходчивое.

Я, вернее то в чьем теле я был, чуть наклонил голову и сказал:

- Сделаю все, что в моих силах, граф.

Граф толстой кивнул и пошел быстрее. Я следовал за ним. Шум вечеринки нарастал. Говорили там и на немецком, и на каком-то еще смешном языке. Голландский, промелькнуло у меня в голове.

Раздавался смех и звук открываемых бутылок.

Я поднялся и меня окутал дым, сквозь который проникал свет горящих там свечей. Ко мне обращались подчеркнуто почтительно:

- Александр Данилович, дорогой…

-Проходите, Ваше светлейшество…

Великан к тому моменту уже стоял во главе стола. Перед ним была огромная, литров на десять чаша, куда наливали жидкость.

Стоявшие рядом не обращали внимания, подчеркнуто не замечали кровавые манжеты расшитой рубашки великана.

Карлики подтаскивали бутылки с красной жидкостью и, ухмыляясь, подавали их великану.

Тот вдавливал пробки внутрь и выливал жидкость в чашу-кубок. Он делал это на автомате. Лицо его при этом было сосредоточено и взгляд скользил по собравшимся. Наконец, его взгляд застыл на мне и великан крикнул:

- Алексашка! Опаздываешь!

Я угодливо изогнулся и поклонился. Этого было не достаточно. Жертва была найдена. Великан поманил меня рукой и дал чашу. Я почувствовал ее вес. Поднес к лицу. Кислый запах ударил мне в нос. Но руки привычно поднесли чашу ко рту и я начал пить.