Царевна-лягушка

«Эта была последней, наверняка последней» — весело размышляла болотница, таща к трясине девичье тело. Девка была некрасива — худа да ряба, с длинным носом, облезлым на кончике. Жуть, а не девка. Болотница почти благодетельницей себя ощущала, сворачивая дурнушке шею. Всё равно ведь закончит плохо. Просидит пару лет в девках, да утопится с тоски — водяницей станет. Аль выйдет за дурочка косорукого — кому ж ещё нужна такая «красавица» — так от труда тяжёлого, да побоев раньше времени на Калинов мост ступит. Как ни крути, а судьба несладкая. Одна надежда на Ладову милость.

Самой болотнице на божественное милосердие надеяться было нечего. Колдун-Велес покровительствовал домовым да прочим к людям привязанным духам. Царица-Морана тоже имела любимчиков, но больше из тех, кто людьми никогда и не был.

Болотница была. Как русалки, как мавки, как лесовицы, как многие другие нечистые, кто и жил паршиво, и умер не по-людски.

Кто душу утратил.

Водяной аль леший родились из Нави, напились из реки Смородины прежде, чем себя осознали. Не было у них никогда ни души человеческой, ни крови горячей, а потому и не тосковали они по ней.

Болотница тосковала. Тянуло внутри, саднило, да ныло упрямо, о потерянном напоминая. Пустоту отчаянно требуя заполнить.

Душа убитой девицы ускользнула беспрепятственно — не пыталась сожрать её болотница. Могла, желала, да рисковать не хотела. В чужих землях охотясь, людские души лучше не трогать. Правило такое старинное.

Болотница правил старалась не нарушать, но вот обойти… Обойти правила всегда она пути искала.

И сейчас, как показалось ей, нашла.

Тело девицы — наконец-то! — с головой погрузилось в трясину.

Трясина, строго говоря, была чужой. Местные болота огромны, на многие сотни вёрст раскинулись. Не все эти земли принадлежали одной болотнице, но с товарками своими она давно уже всё обговорила. Препятствий её путешествиям местные духи не чинили.

Нечистая скрылась под водой. В родной стихие перемещалась она быстрее, нежели по землице. И девка за спиной ни капли не мешала.

«Родной» — посмертный облик болотницы был ужасен. Тело человеческое, но неправильное — худое да изломанное, сухое да острое. Руки длинные и пальцы с когтями, вместо стоп — лапки лягушачьи, да кожа болотно-зелёная, холодная. Волосы длинные, да издали на ком водорослей похожие. Вблизи нет, но кто же чудовище такое вблизи станет рассматривать?

Глаза только красивые — огромные, зелёные, печальные. Глубокие, словно та трясина, где потонула несчастная, уродливая девка.

У девки глаза были похожие. Не такие тёмные, не такие бездонные, но зелёные и яркие — уже хлеб. За них и погибла невезучая. Давно болотница такие глаза искала.

Окромя обычного своего облика имела болотница шкурку лягушачью. Единственную, драгоценную, родную. Только она с уродливого тела под солнечными лучами и не слазила, сидела как влитая.

Но не по нутру была она нечистой.

Птичьи шкурки у болотницы было две: утиная да лебединая. Утиную нечистая собирала по пёрышку, ни единой крылатой не сгубила. Голову да лапы с трупа забрала, у рыси отобранного.

Любила болотница уток, как родных любила.

Лебедей в её дом не прилетало, и нежности, ласковости, странной для нечистой, в глуби сути болотницы они не будили. Лебедей на шкурки она поймала безо всякой жалости, сходив пару раз до ближайшей речки.

И людей тоже болотница не жалела.

Людей она ненавидела.

Каждого.

Лишь почует кровь, по венам бегущую, душу трепещущую, и поднимается в глубине естества холодная, склизкая ярость. Злость удушающая, словно ряска, глотку забившая.

Ревность. Зависть. Обида.

Человеком себя болотница не помнила, грехов своих смертных не знала.

Утопилась она, отвергнутая любимым?

Навряд ли. Кто же в болоте топится? Топиться в реке надо.

Заблудилась среди берёз чахлых, да другими нечистыми была сожрана? Те люди, кто душу утратил, частенько в чудищ обращались. Да только не было в месте, где появилась болотница, нечистых, да людской крови гораздых. Столица, чай, близко, волхвов как грязи. Давно людоедов всех извели, болотница и сама в дальние земли охотиться бегает.

А может, замучил её душегуб какой, да в трясине утопил? Не все души спасала Матушка-Мокошь, не всем хватало внимания милосердной Лады. Некоторым не везло.

Покарала ли злодея Охотница-Девана? Болотнице не было до этого дела.

Обиднее всего было бы в нежить обратиться из невинной младеницы. Бывали матери, гнева богов не боящиеся, кто деток родных духам природным жертвовал. Кто за любовь мужа, охочего до бития, а кто за его трезвость. Кто за здоровье старшего дитя, а кто за урожай богатый после зимы голодной.

Младеницы, трясине пожертвованные, болотницами становились всегда.

«Жаль, ах, жаль, что не было способа, прошлое своё вызнать» — думала иногда болотница.

А затем возвращалась к делам насущным.

Кошачью шкурку болотнице подарил домовой.

А вот человеческую собирала нечистая сама. Долгим был труд, да по-своему приятным.

Вначале хотела болотница обойтись малым - одну девку утопить. Долго летала над лесами уткой, плавала в пруду лебёдушкой. Бродила кошкой, к каждому на колени запрыгивая. Сидела в траве лягушкой, высматривала девок покрасивше.

Кожу побелее, да уста поярче. Зубы маленькие и, чтоб цветом с речной жемчуг. Плечи — покатые, руки — пухлые да мягкие. Чтобы талия— как осинка, да бёдра крутые, пышные. Ножки маленькие, да пальчики аккуратные. Волосы долгие, да густые, да цветом как пшено спелое. Носик курносый. Ресницы богатые да чернявые. Брови вразлёт, да не излишне!

Долго искала болотница свою красавицу, но поняла в итоге — нет на свете девок настолько пригожих.

Другая нечистая — поскромнее, да побоязливее, смирилась бы и утопила кого попроще.

Болотница закусила удила и принялась за работу.

Стан взяла от одной девки, в Купалову Ночь к болоту вышедшей. Руки от другой, клюкву по осени собиравшей.

Бёдра пышные — то купеческую дочку обманом к себе заманить пришлось. Пальчики ловкие — то рукодельница знатная осоку для работы своей собирала.

Уста да ресницы и вовсе у хлопца молодого забрала. Ни одна девка таких опахал не имела, как воин княжеский, на солнцепёке разок разомлевший. Долго любовалась на него болотница, смотрела из травы с умилением на ладного парня.

А потом задушила.

Колдовством Навьим кусочки шкур людских болотница собирала, связывала, сплетала. Тяжело ей было — не давалась волшба поначалу, противилась. Глаза отвести, аль воду ключевую на яд заговорить — такое умела дева болотная, такое любила. А вот тела сохранять, да кожу порезанную заращивать, таким другая нежить ведовала. Много крови — холодной и тухлой, пролила на землю болотница, прежде чем с телами людскими наловчилась обращаться.

Давно закончила бы труд свой кровавый, да глаз не хватало. Глаза хотелось родные, зелёные.

Девка уродливая, да глазами богатая, последним стежком стала на человечьей шкуре.

Справилась болотница. Добилась желаемого.

Теперь шкурку можно было и примерить.

— От первой девицы глубокие очи и оторваться от них нету мочи

Быстрые ноги девицы второй несут меня вдаль по дороге прямой

Ловкие пальцы третий девицы свое не упустят — я буду царицей

Пускай вскачь несется судьба-кобылица, меня ей не скинуть — я навь-чаровница.

Алые губы и сладкая речь — мою красоту в слова не обречь

Тоненький стан и носик курносый — никто не задаст мне лишних вопросов

Как платье по стану, так шкура по плоти, сомнения свои в один миг отметёте

Какой я была, такой уж не буду, готова явиться столичному люду!

Заговор бежал, словно ключевая водица по речной гальке — омывал, уносил, наполнял. Как дрожали на глади воды блики солнца — так явь трепетала под тёмными чарами. Дрожала, ускользала, уворачивалась, но всё равно подчинялась.

В конце концов, явь всегда подчинялась.

Мёртвое тело — холодное и мясистое, вначале истончилось до образа, будто из лунного света сотканного. Потом закрутилось, обняло уродливую болотницу.

Было горячо и щекотно, неудобно и колко. Не налазила людская красота на чудовищное тело, да заговоры колдовские и не такое правили.

— Как платье по стану, как шкура по плоти, — ворковала упрямо нечисть, ворожила, да чаровала, да уговаривала.

И шкура, наконец, налезла.

— Луна-сестрица

позволь напиться

твоей водицы

пролей, сестрица

своей водицы

к моей светлице, — весело запела болотница, сплетая лучи лунные в зеркало волшебное.

Затем оглядела она себя, закружилась перед мерцающим полотном.

Хороша!

Не низка, не высока, а царевичу младому в самый раз. Стан тонок — ладонями двумя обхватить можно. Перси невелики да высоки — один в один, как у любимой княжеской дочери, какой каждый скоморох лесть разливает. Бёдра пышны и плодородны, ноги, будто сама Танцовщица-Тани подарила. Коса толщиной с мужицкую руку и лик во всех королевствах не сыскать краше!

Не зря старалась болотница, не зря убивала! Не зря время тратила, не зря естество своё пустое, без души тоскующее, волшбой навьей выворачивала!

Не зря!

Запела болотница соловушкой, заворковала малиновкой. Полился голос звонкий да чистый. Не стыдно таким и царевича привечать! Не боязно и царю-отцу мёд в уши лить.

Не зря!

Дело оставалось за малым…