Carpe diem

В любое другое время спальня не производила сильного впечатления. Было лишь ощущение уюта и ностальгии, которое возникает у всякого хозяина жилища. Зайди в эту спальню неопытный слуга, или особо дерзкий вор, и они бы не увидели того целого, что образуют части этой комнаты. Их взгляд, прагматичный и торопливый, прошёлся бы по исполинскому старинному шкафу, по книжным полкам, по мебельным секциям, где расположились различные мементо обитателей. И, конечно, внезапный гость посмотрел бы на огромную кровать с бежевым балдахином. Эти вещи могли бы задать определенную атмосферу, если бы не хаотичные вкрапления современности: смартфон на кофейном столике, закрытый у кровати ноутбук, панель умного дома на стене. Даже зелёные атласные шторы крепились к электрокарнизу. Получался непримечательный заповедник старины, где за листвой неказисто спряталась современность.

Однако сейчас в комнату ворвалась предрассветная желтизна и, как будто сразу наполнила её великим смыслом, заложенным несколькими поколениями. Начиная с архитекторов, что построили это поместье сотню лет назад, чей труд не смогли полностью скрыть современные реставраторы, и заканчивая дизайнерами интерьера. Они, пусть и следуя пожеланиям новой хозяйки, по своему расположили мебель и утварь таким образом, чтобы именно этот свет насыщал спальню тихим величием первородного золота.

Мария Пыслару улыбнулась, глядя на это мимолетное чудо, и тихо прокралась вглубь своей спальни. В дни отдыха она просыпалась в объятиях мужа уже после восхода солнца, когда колдовство, пойманное архитекторами и дизайнерами в бутылку, уже рассеивалось. Сейчас же, проработав всю ночь в кабинете с окнами, выходящими на буковую рощу на западе, она пришла сюда за этой маленькой наградой.

Свет из окна согревал, пьянил, заставляя кожу покалывать. Женщина, стоящая посреди комнаты, была словно её воплощением. Всё вокруг: и огромный шкаф, и антиквариат на полках, и толстые книги, и даже кровать с балдахином и спящим под одеялом мужчиной, — всё было отражением её собственной воли и мысли. Как будто и вся спальня, и всё поместье, и даже предрассветное сияние, были сотворены ею, прямо из глубин сердца.

Длинные чёрные волосы неряшливо разливались по плечам, смуглая кожа резко контрастировала с белой майкой. Только когда взгляд Марии пробежался по мементо на стеллажах, в её чёрных глазах можно было заметить усталость, глубже, чем просто от одной бессонной ночи. Эти артефакты древности были всего лишь безделушками для своих современников. Мелочами, что составляют быт во всём его многообразии. Но из таких безделиц, из быта полного лишений и монотонной работы, состоял целый мир. Мир, куда нельзя было попасть, и единственное влияние, которое человек может на него оказать, это предать забвению правду о нём.

Госпожа Пыслару протянула руку, и коснулась стекла постамента, за которым, на алой подушечке, лежало несколько медных пуговиц. Старых, зелёных от окисления. Как ей хотелось выбросить их в печь, расплавить в жалкое ничто. Но память слишком жестока к тем, кто привык ею пользоваться. Год назад она откопала эти пуговички из земли, всего сутках пути от их дома, и всё никак не могла решить, что с ними следует сделать. Ведь что-то сделать нужно. Иначе рискуешь закончить, как их предыдущий хозяин.

Знает ли земля, сколько копыт и ног растопчет её? Знает ли она, что через четыреста двадцать пять лет её разорвут лопаты археологов, в поисках того, что она украла у предков? Знает ли земля разницу, между пролитой кровью, айраном, вином, пивом или водой?

Тимур “Чёрный” из Румелии скакал на лошади в первых рядах, форсировал брод вместе с другими акынджи. Они гнали лошадей через заболоть, не сводя глаз с холма, где едва-едва виднелась ставка валлахийцев. По левую руку тянулся строй янычар и группки спахов. Бедная пехота шла в наступление, только успев оправиться от утренней бучи, что учинил им Михаил Храбрый на рассвете. Они переправлялись плотами, шли по пояс по воде поднимая руки с мушкетами.

Постепенно они выходили на берег, строились, готовились к броску на позиции крестьян и дружинников. Долго они не прошли.

Прогремели бомбарды и фальконеты, и земля взорвалась фонтанами почвы и камней. Солдаты двигались вперед, падали под шрапнелью и массивными пулями, становились на изготовку и вели прицельную стрельбу, а в ответ им бил залповый дождь мушкетеров и лучников.

Акынджи рассредоточились и поскакали, минуя спахов, заворачивая в сторону. Они двигались быстро, посылая стрелы на ходу, но этого было недостаточно. Залп из фальконетов замедлил их, несколько лошадей попадали на землю, другие поддались панике и безумию, унося хозяинов прочь от организованного строя акынджи. Тимур “Чёрный” не оборачивался, не видел как янычар прижал огонь артиллерии, не видел как боярская конница теснит подавленных солдат назад за реку. Его оглушил топот копыт, в который врывались пушечные выстрелы и звук спускаемой тетивы.

Расстояния между акынджи было столько, что упади один на землю, сраженный пулей или арбалетным болтом, остальные просто объедут товарища, но в один момент безумие лошадей и толчея раненых заставили остановится и Тимура. Он не видел жерло бомбарды, направленное на него, он даже не услышал выстрела. Просто почувствовал, как нечто, подобное невидимой руке великана, выбило из под него лошадь, перебило ногу, и он потерял сознание, даже не успев почувствовать боль.

–А-а-алла! – боевой клич осман, далёкий и отчаянный. Он смог перебить все другие крики, рык порохового оружия, топот тысяч ног по земле.

Тимур открыл глаза и уставился на мёртвое лицо солдата перед собой. Пуля мушкета угодила ему прямо в скулу, так что теперь его было не узнать за этой кровавой кашей. От брата по оружию несло кровью и землёй. Тимуру вспомнились другие запахи, которым его встречал акынджский лагерь: запах булгура и чеснока, запах сушёного мяса. Запах арака, который нет-нет, да можно было учуять среди айрана.

Не было там крови, и крики были только радостные. Когда он вышел в красивом кафтане с медными пуговицами к своим людям, ответом ему были возгласы и приветственные крики. Этот кафтан, оставшись ему от отца, должен был принести удачу, но видимо всю удачу он давно растратил.

Внезапно лицо мёртвого солдата отодвинула чья-то рука — это другой раненый подполз к Тимуру и освободил себе место, чтобы взглянуть ему в глаза. Молодой парень, с красивыми волосами по плечи. Шлем, колчан и лошадь этот акынджи потерял безвозвратно.

– Где остальные? – прохрипел Тимур “Чёрный”.

– Бегут за реку. – ответил молодой воин чистым высоким голосом. – Их гонят пулей и стрелой народы Валахии, Трансильвании и Молдавии.

Тимур откашлялся от удивления и только и смог спросить:

– Кто ты такой? Почему я тебя не видел в лагере?

В ответ на это загадочный воин, лежа на земле, вытащил из-за пояса кинжал и тихо произнёс:

– Fă-te frate cu dracul, până treci puntea. – после чего воин вонзил кинжал в шею Тимуру из Румелии.

Он приподнялся, подтащил акынджи к себе, намереваясь стащить красивый кафтан, но тут услышал шум приближающихся солдат. Успешно отразив атаку, теперь они шли подбирать пленных и раненых. Чертыхнувшись таинственный воин успел только прикрыть труп Тимура другим, а после упал рядом и прикрыл глаза. Земляки могли его убить, просто по ошибке или подозрению.

В старой кузнице, спустя чуть более сотни лет после рождения Христа, коренастый старик ласково гладил штамповку с только что сделанными пуговицами. Он сидел на деревянном стульчике и, казалось не замечал молодую дакийку, что выжидательно стояла у окна. Лицо девушки, обычно смуглое и невыразительное, сейчас обрело причудливый оттенок свете луны. Прошло несколько минут, и, наконец, кузнец подвинул к ней штамповку.

– Вот тебе мой подарок, Мария. Я не благословляю твой выбор, но не могу пойти против твоего желания. – сказал он.

Дакийка без слов достала медные пуговицы и крепко сжала в руке, а старик, с тоской в голосе, продолжил:

– Мир сейчас сложнее, чем был сотню лет назад. И уж точно сложнее, чем был при Луции Бруте. Помяни моё слово — дальше будет только хуже. Мы не увидим новых Александров. Даже Траян, что пришёл и завоевал нас, на самом деле настолько же временный, насколько и уникальный. Ты рискуешь чем-то большим, чем смерть, доверяя себя будущему.

– Я знаю. – сказала Мария, но ни на йоту не разжала кулак, словно в нём и было это самое будущее. – Ты не привык видеть женщин с амбициями, поэтому тебе не понять.

– О, я видел женщин с амбициями. И в салоне Аспасии Милетской, которая изменила Перикла, а вместе с тем и Грецию, и Корнелия, мать Гракхов.

– Они сделали что могли. – промолвила Мария.

– И этого было недостаточно. – с улыбкой закончил за неё кузнец.

– Будь таких примеров, как звёзд на небе, им всё равно не хватит того качества, что будет решающим. Им не хватит свободы. – гордо сказала Мария и, выставив перед собой на ладони пуговицы, продолжила – А у меня свобода будет. Ты перековал гвоздь, что убьет меня, в вещицу, что затеряется во времени. Для них наступит забвение, а я смогу жить как пожелаю.

– И страх оказаться перед вечностью без возможности сбежать, будет тебя плетью, побуждая к действию. – с кивком ответил кузнец, но в голосе его была горькая тоска.

– Так и будет. Иное будет грехом, который не просит мне ни человечество, ни учитель, ни я сама.

Повисла тишина, и старик, что отвечал улыбкой на улыбку Александра и давал советы лучшему суфферету Карфагена, теперь чувствовал жестокую тяжесть лет и усталость от прошлого. Он знал, хотя и не мог этого подтвердить, что будет время, когда такие как он смогут без опаски ходить под светом Солнца, когда жизнь их будет наполнена не показным наслаждением, в попытках повторить роскошь людей, но чем-то настоящим и тоже свободным. Но он был готов оставить эту жизнь потомкам. И был готов оставить им борьбу за лучшую жизнь для всех прочих.

– Будь по твоему, Мария. Но, если когда-нибудь тебя возьмёт усталость до того, как работа твоя будет исполнена — найди эти пуговицы и расплавь их в небытие. Ибо твой труд может быть таким же долгим, как срок отведенный человечеству.