Царь «Ничего»

Я помню лицо этой женщины. Она была в числе тех, кого мы с моими солдатами вытянули из дома на улицу, голую, прямо на снег. Я помню, как пар от её дыхания смешивался с паром от крови на моих латах. Помню, как она не кричала, а смотрела. Смотрела прямо на меня. Её взгляд был не полон ненависти, в нём была какая-то древняя, холодная скорбь, будто она видела не меня, лорда-завоевателя Каэла, а что-то позади, что-то грядущее.

Это воспоминание всегда приходит первым. Прямо перед болью.

Потом является боль. Вселенная, обрушивающаяся на тебя, чтобы заставить существовать. Каждый раз — рождение в агонии. Сознание, как искра, вспыхивает в чёрной пустоте, и тут же его пронзает белое каление. Ты чувствуешь, как нервы плетутся по воздуху, как кости, скрипя и ломая друг друга, ищут свою старую форму. Мозг собирается по кусочкам, и каждый кусочек приносит с собой память о смерти. Удар топора, рассекающий череп. Пламя, пожирающее плоть. Падение с высоты, превращающее тело в мешок с костями.

На этот раз — меч. Я чувствую, как лезвие прошло между рёбер, разрезая сердце. Холод железа всё ещё жив в моей плоти.

Я открываю глаза, которые только что сформировались из кровавой кашицы. Над тобой — вечно серое, чумное небо Утробы Мира. Я лежу на холодном камне в заброшенном святилище, где меня настигла очередная тварь. Моя рука, бледная и лишённая шрамов, судорожно сжимает рукоять меча. Всё тело ноет фантомной болью старых смертей.

Я встаю. Мышцы кричат от протеста. Каждый раз. Каждый чёртов раз.

«Голос… — шепчу я в неподвижный воздух. — Ты здесь?»

Из ближайшей тени, словно капля чернил в воде, возникает бледное сияние. Призрачный лик, лишённый черт, но полный мнимого сострадания. Это Элиос. Мой проводник. Мое единственное утешение в этом аду.

«Я всегда здесь, Каэл. Я чувствовал твоё падение. Это была тяжёлая битва».

«Она была ничего, — я отряхиваю с новой кожи прилипший пепел и грязь. — По сравнению с другими.»

«Ты стал сильнее. Твоя воля закаляется в этом горниле».

«Моя воля… — я смотрю на свои руки. Руки, которые когда-то вытащили ту женщину на снег. — Моя воля ничего не значит. Есть только цель.»

Цель — Она. Богиня Астраэль. Та самая женщина. Я не узнал её тогда, в суматохе войны и завоеваний. Я был слеп. Но сейчас её лицо, тот самый взгляд, выжжены в моём бессмертном сознании. Это Она наслала на меня эту кару. За то, что я сделал. За все мои прегрешения. Найти её — значит заставить её снять проклятие. Или убить её. Или умереть, пытаясь. Любой исход лучше, чем эта бесконечность.

«Путь лежит через Гниющие Чертоги, — мягко направляет меня Элиос.

Я киваю и делаю первый шаг. Ноги подкашиваются. Я почти падаю. Это всегда так после… восстановления. Я опираюсь на меч и снова смотрю вперёд, на извилистую тропу, усыпанную костями тех, кому повезло меньше. Кому было дано умереть.

Я помню её лицо. И я пойду через ад, чтобы стереть его из своей памяти. Или чтобы стереть себя.

Путь, на который указал Элиос, привел меня в огромную, проржавевшую кузницу, уходящую в темноту бесконечными мостами и платформами. Воздух звенел от жара, которого уже не было, и пах железом и старой кровью. Это были Вращающиеся Чертоги. И охраняли их они.

Близнецы Скверны, Гнар и Тарг.

Я увидел их первым. Два исполина в искореженных, будто израненных самими собой, доспехах. Один, Гнар, метался по залу с яростью урагана, волоча за собой гигантскую цепь с ядром на конце. Второй, Тарг, стоял неподвижно, как гора, сжимая в руках двуручный молот, от которого слезился воздух.

Они набросились на меня одновременно. Первую смерть я получил быстро. Ядро Гнара снесло мне грудную клетку, прежде чем я сделал и шага. Боль. Затем — тьма. Пробуждение у входа в кузницу.

«Их ярость дополняет друг друга, Каэл, — послышался голос Элиоса. — Один — буря, другой — утес».

Вторая попытка. Я сосредоточился на Гнаре, уворачиваясь от его бешеных атак. Я почти достал его, вонзил клинок ему в бедро, но тогда молот Тарга, до этого неподвижного, обрушился на меня с такой точностью, что раздавил в лепешку. Треск костей. Боль. Тьма.

Третья попытка. Четвертая. Я умирал от ядра, от молота, от того, как они менялись местами, прикрывая друг друга. Каждая смерть была уроком. Я учил их танец смерти, запоминал каждый взмах, каждый рык. Я видел, как Гнар, в ярости, не замечает ничего вокруг. И как Тарг всегда, всегда бросается ему на выручку.

На пятую попытку у меня был план.

Я снова вбежал в зал, вызвав яростный рев Гнара. Я уворачивался, не атакуя, ведя его в центр зала, подальше от его брата. И тогда, сделав вид, что споткнулся, я подставился под его размах. Ядро на цепи пролетело сквозь меня, превращая плоть и кости в месиво. Но в последний миг, сквозь накатывающую тьму, я из последних сил швырнул свой меч.

Лезвие, ведомое отчаянием и знанием, почерпнутым в агонии, вонзилось Гнару в шею, в щель между шлемом и наплечником. Мы рухнули почти одновременно — я в кровавую лужу, он — с булькающим, захлебывающимся ревом.

Боль. Тьма. Пробуждение.

Я поднялся на ноги, тело всё еще кричало памятью о раздробленных костях. Я схватил новый меч из груды оружия у входа и побежал обратно в зал.

Тарг был там. Он не метался в ярости. Он стоял на коленях, склонившись над телом брата, его исполинская ладонь лежала на его груди. Гигантский молот валялся рядом, забытый. Когда я вошел, он медленно поднял голову. Его шлем скрывал лицо, но по тому, как сгорбились его плечи, я видел — вся его ярость вытекла, сменившись всепоглощающей скорбью.

Он не напал. Он просто смотрел на меня. И тогда он сказал. Его голос был глухим, как скрежет камней под землей, и полным такого недоумения, что я замер.

«Наказание... Почему ты пришел так скоро? Мы... мы еще не готовы были к искуплению».

Я застыл с мечом наготове. Наказание? Что он значит? Я — это его наказание? Элиос говорил, что они — чудовища, хранители пути, помехи. Не жертвы.

— Что? — выдохнул я.

Но Тарг уже поднимался.Не с яростью, а с покорностью обреченного. Его атаки были медленными, почти ритуальными. Он не пытался убить. Он принимал смерть. Мой клинок нашел его сердце почти без сопротивления. Он рухнул рядом с братом смотря на него, и последний его вздох был похож на слово: «...прости...»

Они не исчезли, как обычные твари. Их тела остались лежать, два исполина, нашедших, наконец, покой. А позади них, на стене кузницы, где раньше была груда металлолома, теперь виднелся проход. За ним мерцал странный, болезненный свет.

«Ты видишь, Каэл? Ты преодолел. Их сила была ничто перед твоей решимостью», — прозвучал голос Элиоса. Но в его голосе я впервые почуял не сострадание, а... удовлетворение.

Я не двигался с места, глядя на мертвых близнецов.

—Он назвал меня наказанием, Элиос. Почему?

«Отчаяние заставляет видеть то, чего нет. Они охраняли путь к Той, что нас обоих сковала. Их слова — лишь шепот безумия. Иди же. Она близко».

Я сделал шаг к проходу, но обернулся еще раз. В воздухе все еще витало эхо вопроса Тарга.

«Почему ты пришел так скоро?»

И впервые за все время моего бессмертного пути, в груди, рядом с привычной болью, шевельнулся холодный, острый червь сомнения.

Проход за кузницей вёл вниз, в холодные, тёмные склепы, где воздух был густым и спёртым, словно в гробнице. Сомнения, посеянные словами Тарга, грызли меня изнутри. Наказание. Я вспоминал каждого, кого убил на этом пути. Древнего каменного змея, что охранял мост. Теневую жрицу, что пела песни мёртвым. Близнецов. Все они смотрели на меня не с ненавистью хищника, а с каким-то странным пониманием. С обречённостью.

«Твоё сердце колеблется, Каэл», — голос Элиоса прозвучал прямо у моего уха, заставив вздрогнуть. Он плыл рядом, его бледный лик был безмятежен.

— Они говорят странные вещи, — пробормотал я, отшагивая от него. — Они называют меня не захватчиком, а... наказанием. Как будто ждали.

«Они ждали конца. Их служение было тяжким бременем, и смерть от твоей руки — избавлением. Ты не палач, Каэл. Ты — освободитель».

Освободитель. Это слово обожгло меня. Я освободил их от жизни. Но что я освободил в себе? Только больше боли.

Склепы сменились бесконечной лестницей, вырубленной в скале, что уходила в туманную бездну. И тогда я увидел её. Дверь. Она была не из камня или металла, а из сплетённых корней, живых и пульсирующих слабым светом. Они стягивались в узел в центре, образуя подобие сердца. От неё исходило странное ощущение — не угрозы, а глухой, всепоглощающей скорби.

«Она там, — прошептал Элиос, и в его голосе впервые прозвучала напряжённость. — Астраэль. Твоё избавление. Помни, Каэл, о её предательстве. О твоей боли. Она отняла у тебя покой. Она заслужила это».

Я поднял руку, и корни сами собой поползли в стороны, издавая тихий скрежет. Сердце двери раскрылось, впуская меня внутрь.

Я ожидал тронного зала, чертогов из костей и льда. Но то, что я увидел, заставило меня остановиться на пороге.

Это был сад. Хрупкий, призрачный и умирающий. Деревья с серебряными листьями стояли обнажёнными, их ветви простирались к пепельному небу, как руки молящих о пощаде. Цветы на клумбах были серыми и окаменевшими. В центре сада, на троне, сплетённом из тех же живых корней, что и дверь, сидела она.

Астраэль.

Она была такой же, как в моих воспоминаниях. Тонкие черты, бледная кожа. Но теперь на ней не было маски ужаса или скорби. Только бесконечная, вселенская усталость. Её глаза были закрыты, а руки лежали на подлокотниках, и я видел, как корни трона тугими лианами оплетали её запястья, будто приковывая. Они пульсировали, вытягивая из неё слабый свет.

Она не была богиней-тираном. Она выглядела как жертва на алтаре.

— Зачем ты пришёл, дитя моей ошибки? — её голос был тихим, как шелест опавших листьев, но он прозвучал в самой моей душе.

Я сделал шаг вперёд, сжимая рукоять меча. Боль, тысячи смертей, кричали во мне, требуя мести.

— Ты... ты сделала это со мной! — выкрикнул я, и голос мой сорвался. — Это твоё проклятие! Я пришёл за ответами! Или за концом!

Она медленно открыла глаза. И в них не было ни злобы, ни страха. Лишь та самая древняя скорбь, которую я видел тогда, на снегу.

— Проклятие? — она слабо улыбнулась, и это было ужаснее любой гримасы. — Я не проклинала тебя, воин. Я пыталась тебя спасти.

Левая рука сжала мой меч так, что кости затрещали. «Врёт», — прошептал мне голос разума. Но что-то внутри, какая-то тёмная, холодная часть, замерла в ожидании.

— Спасти? — я рассмеялся, и смех мой прозвучал истерично. — От чего? От смерти? Ты обрекла меня на вечную агонию!

— Нет, — её голос окреп. — Твоя душа была разорвана тем, что ты совершил. Твои злодеяния, та война... ты был обречён на вечные муки в искажённом мире теней. Я... я вплела твою душу в ткань этого мира, дала тебе форму, якорь. Я дала тебе шанс искупить вину, став Хранителем. Но я была слаба. Ранена. И... Он воспользовался этим.

Она посмотрела куда-то позади меня. На бледное сияние Элиоса.

— Он исказил заклинание. Он превратил дар в пытку, а стражу — в орудие убийства.

Я обернулся. Элиос парил на месте, его лик был невозмутим.

«Не слушай её, Каэл. Она лжёт, чтобы спасти свою шкуру. Она видит, что ты силён».

— Кто Он? — прошептал я, чувствуя, как почва уходит у меня из-под ног.

— Тот, кто был до нас, — ответила Астраэль. — Первородный Хаос. Антайос. Тот, кто жаждет вернуть всё в Ничто. Он не может уничтожить Равновесие напрямую. Ему нужен ключ. Живое, мыслящее существо, чья душа связана с основами мироздания. Существо, которое пройдёт по миру и собственноручно убьёт всех Хранителей, расшатав Баланс. Существо, которое подойдёт к самому Сердцу Мира — ко мне — и нанесёт последний удар. Он сделал тебя этим ключом, Каэл. Твоё бессмертие — не проклятие. Это цепь, что ведёт тебя на поводке.

«Довольно!» — голос Элиоса прорвался, больше не мягкий, а металлический и полный абсолютной, древней власти. Его бледная форма начала расти, темнеть, искажаться. — Ты наговорила лишнего, сестричка.

Воздух затрещал. Тень от Элиоса растянулась, поглощая свет умирающего сада. Его призрачные очертания сменились чем-то монструозным, многоглазым, сотканным из тьмы и отчаяния. Это был Антайос.

— Он... мой проводник... — я отступил, глядя на истинный лик того, кого считал единственным другом.

— Он твой тюремщик, — сказала Астраэль, и её голос вдруг стал твёрдым. — И палач. И он использует твою боль, чтобы уничтожить всё. В том числе и тебя.

Я стоял между ними. С одной стороны — измождённая богиня, прикованная к трону, та, чей образ я преследовал в ярости все эти годы. С другой — воплощение Хаоса, тот, кто вёл меня за руку, притворяясь спасителем.

И я понял, что Тарг был прав. Я был Наказанием. Но не божественным. Я был орудием в руках того, кто хотел конца всему.

Антайос повернулся ко мне. Его глаза полыхали зелёным огнём. «Неважно. Механизм уже запущен. Ты убил Хранителей. Баланс висит на волоске. Теперь, мой верный пес, закончи начатое. Убей её. И обрети, наконец, покой.»

Слово «покой» прозвучало как самый сладкий, самый желанный яд. Покой. Конец боли.

Я посмотрел на Астраэль. Она не просила пощады. Она просто смотрела на меня с той самой печалью, понимая, что проиграла.

И тогда моё тело начало двигаться само.

Проклятие — нет, цепь — взвыло в моей крови. Моя рука с мечом поднялась без моего приказа. Я пытался сопротивляться, кричал внутри, но мои мускулы были куклами в руках кукловода.

— Нет... — прохрипел я, чувствуя, как ноги несут меня к трону.

«Да, Каэл! Очисти этот мир от последней лжи! Освободи нас обоих!»

Я был марионеткой. Орудием. Наказанием для всего сущего.

Мой клинок, весь в зазубринах от бесчисленных битв, сверкнул и плавно, почти нежно, вошёл в грудь Астраэль.

Она не вскрикнула. Она лишь выдохнула, и её тело осветилось изнутри. Затем свет стал вырываться наружу, разрывая её форму. Он залил весь сад, ослепляющий и горький.

И тогда мир начал гаснуть.

Цвета побежали, как чернила в воде. Звуки исказились и затихли. Я почувствовал, как исчезает камень под ногами, как рассыпается воздух. Я стоял в центре рушащейся вселенной, глядя на то, как сама реальность отслаивается, как старая краска, обнажая абсолютное Ничто.

Последнее, что я увидел, прежде чем тьма поглотила всё, — это торжествующий лик Антайоса, который тоже начал растворяться, исчезая с миром, который он ненавидел.

А потом не осталось ничего. Только я.

И тишина.

Тьма была не просто отсутствием света. Она была плотной, вязкой, лишенной температуры и времени. Я парил в Ничто, единственная точка сознания в бесконечном «нигде». И он был там.

Его присутствие ощущалось как давление на разум. Антайос больше не имел формы, он был самой Тьмой, но его голос звучал прямо в моем сознании, гулкий и многоголосый, словно скрежет разрываемых миров.

«Прекрасно, не правда ли?» — прошептал он. «Чистота. Отсутствие её жалких законов, её хрупкого баланса, её вечных слёз над тварями, обречёнными на смерть с самого рождения. Я не уничтожил мир, Каэл. Я освободил его от формы. Теперь он — глина. И мы перелепим его вместе. Без боли. Без смерти. Без глупых понятий добра и зла.»

— Ты... использовал меня, — мысль моя была тягучей, как смола. Не было гнева. Лишь ледяное, всепроникающее понимание предательства.

«Я дал тебе цель! Ты бредил о мести — я указал путь. Ты жаждал конца боли — я привёл тебя к нему. Всё, что ты сделал, было твоим выбором, дитя человеческое. Я лишь... подсказывал.»

В его словах была ужасающая правда. Я позволил ослепить себя болью. Я верил ему, потому что он был единственным, кто не оставил меня.

— Тогда дай мне то, что обещал, — мысль моя заострилась, став лезвием. — Освободи меня. Сними это проклятие. Пусть это Ничто поглотит и меня. Мне не нужно твоё новое мироздание.

Призрачное давление усилилось, в нём чувствовалось... раздражение? Заминка?

«...Это невозможно.»

— Врёшь! Ты — Первозданный Хаос! Ты стёр богиню! Ты не можешь отменить простое заклинание?

«Это уже не "простое заклятие", — прорычал его голос. — В свой последний миг, пытаясь остановить неизбежное, моя глупая сестрица не стала защищаться. Она вдохнула в тебя последнюю искру самой Жизни, того самого принципа, что я изгоняю! Ты теперь не просто ключ. Ты — сосуд. В тебе бьются два начала, несовместимые и равносильные: моё Проклятие, делавшее тебя бессмертным орудием, и её Благословение, давшее тебе волю, которую я не могу сломить. Они сковали друг друга. Я не могу убить тебя, не уничтожив ту часть себя, что сделала тебя ключом. А ты... ты не можешь умереть, ибо её дар не даст моему проклятию иссякнуть. Ты заперт, Каэл. Вечный. Бесполезный для нас обоих.»

Я ощутил это. Глубоко внутри, под грудой боли и ярости, теплился крошечный, неугасимый уголёк. Не жизнь, не надежда — а упрямое, чистое «Я есть». Дар Астраэль. Её последнее проклятие-благословение.

«Наслаждайся своим бессмертием, царь Ничего, — в его голосе прозвучала ядовитая насмешка. — На этот раз — по-настоящему один.»

Его присутствие стало рассеиваться, растворяясь в ещё большей Тьме.

— Куда ты?! — мысленно крикнул я.

«Там ещё есть что подчищать. Осколки старого мира, слишком упрямые, чтобы стать ничем. Твои бывшие подданные, например. Они... сопротивляются. Но недолго. Прощай, неудавшийся палач.»

Он исчез. Оставив меня в абсолютной тишине и пустоте. Но не одного. Со мной осталось моё проклятие. И мое новое, ужасающее предназначение.

Он ушёл не просто так. Он пошёл туда, где ещё теплилась жизнь. Чтобы добить её.

Я не знал, как двигаться. Не было ни верха, ни низа. Но во мне горел тот самый уголёк. И я почувствовал... притяжение. Словно ниточку, ведущую из бездны. Я потянулся за ней. Не телом, ибо его не было, а волей.

И мир обрёл форму.

Я стоял на коленях, тело моё было целым, одетым в истлевшую броню. Подо мной была не земля, а потрескавшаяся, чёрная корка, напоминающая высохшее дно моря. Воздух был густым и сладковато-гнилостным. Впереди, под багровым, безучастным небом, виднелись кривые очертания деревянных построек. Деревня.

Я пошёл к ней, чувствуя, как под ногами хрустит не земля, а спрессованная печаль. По мере приближения до меня стал доноситься звук. Не речь, не крики — а низкое, животное рычание, перемежающееся влажными хлюпающими ударами и скрежетом.

Я вошёл в деревню.

То, что я увидел, было не боевым полем и не местом ритуала. Это была бойня в её самом примитивном виде. Люди — или то, что от них осталось, — сновали по улицам, сталкивались и набрасывались друг на друга. Их глаза были затянуты бельмом, изо ртов текла чёрная слюна. Они не видели. Они лишь чуяли. Чуяли любое движение, любой намёк на жизнь, отличную от их слепого бешенства. Они рвали друг друга голыми руками и зубами, а натыкаясь на стены или заборы, продолжали биться о них, пока кости не трескались, а затем поднимались и шли дальше.

«Осколки старого мира... твои бывшие подданные...»

Антайос не просто убил их. Он лишил их разума, света в глазах и самой цели, оставив лишь чистую, не направленную ни на что агрессию. Своих рабов. Живое доказательство того, что его новый мир — это ад.

Один из них, мужчина с вывороченным плечом, учуял меня. Его бельма повернулись в мою сторону. Он издал булькающий рёв и бросился на меня, спотыкаясь о трупы своих же сородичей.

Я стоял и смотрел на него. На его искажённое лицо. И видел за ним лицо Антайоса, который смеялся надо мной из самой пустоты.

Я не хотел сражаться. Я хотел только одного — найти его. И заставить ответить.

Но он поставил на моём пути эту реку из плоти и безумия.

Я выхватил меч. Мертвые близнецы, каменные змеи и теневые жрицы смотрел на меня из тьмы моей памяти.

Путь к нему, начинался здесь. В аду, который он создал. И чтобы дойти до бога, мне снова предстояло стать орудием убийства.

Они почуяли меня почти мгновенно. Их рычание, до этого разрозненное, слилось в единый, низкий гул. Сотни бельм повернулись в мою сторону. Слепые, но зрящие. Чующие живую плоть посреди своего онемевшего стада.

Первый из них, женщина с вырванной щекой, кинулась на меня, её пальцы, похожие на скрюченные когти, потянулись к моему горлу. Я отступил на шаг, и моё лезвие рассекло ей грудь. Тёплая, тёмная кровь брызнула на моё лицо. Она не издала звука, лишь захлюпала раной и продолжила движение, пока не споткнулась о свои же выпавшие внутренности.

Их было слишком много. Они повалили на меня, как прилив гниющей плоти. Я рубил, колол, отбрасывал. Моя сталь входила в их тела с глухим чавкающим звуком. Я отсек руку, и её обладатель, не обращая внимания, продолжил двигаться, тыча в меня культёй. Я разрубил череп, и серое вещество выплеснулось на землю, но ноги ещё дёргались в посмертной агонии.

Они не чувствовали боли. Не знали страха. Только голод. Голод к разрушению.

Один из них, огромный мужчина с развороченным животом, схватил меня сзади, обвив мою шею своей окровавленной рукой. Его хватка была железной. Пока я пытался освободиться, трое других набросились спереди. Их зубы впились в мои руки, в предплечье, в щёку. Острая, рвущая боль пронзила меня. Я закричал, но мой крик потонул в их рычании.

Меня повалили. Мир сузился до клубка тел, запаха крови и экскрементов, до звука рвущейся плоти. Чьи-то пальцы впились мне в глаз, вырвав его с мокрым хрустом. Кусок моей шеи был вырван зубами. Я чувствовал, как ломаются мои рёбра под тяжестью навалившихся тел.

Они ели меня. Заживо. Пока я был в сознании.

Боль была всепоглощающей, огненной лавой, залившей всё существо. Я видел, как они отрывают куски моей плоти, жуют их, их пустые глазницы смотрят сквозь меня. Я чувствовал, как жизнь, та самая искра Астраэль, отчаянно борется с угасанием, не давая мне потерять сознание, продлевая агонию.

Потом наступила тьма.

Я очнулся на том же месте, у входа в деревню. Моё тело было целым. Новым. Но память о боли жила в каждом нерве, в каждой клетке. Я дотронулся до лица — глаз на месте. Шея цела. Но призрачное ощущение зубов, разрывающих горло, заставило меня содрогнуться.

Передо мной сновала та же толпа. Они уже забыли меня. Они рвали друг друга, как и прежде.

Я глубоко вдохнул. Воздух пах смертью и безумием.

«Хорошо, — прошептал я, сжимая рукоять меча. — Давайте по-новой.»

На этот раз я не стал ждать. Я пошёл в атаку. Я не старался уворачиваться. Я стал мясорубкой. Мой меч описывал широкие дуги, отсекая головы, расчленяя тела. Кровь лилась рекой, образуя под ногами липкую, скользкую лужу. Голова откатилась под ноги, и я раздавил её сапогом с хрустом спелого фрукта.

Они наваливались снова. Их было бесконечное множество. Они затаскивали меня в свою гущу. Я падал, и поднимался, уже с окровавленным обломком клинка, продолжая рубить и колоть. Они снова рвали меня на части. На этот раз один из них, ползающий на обрубках ног, впился зубами мне в пах, вырывая кусок плоти вместе с артерией. Я истёк кровью, глядя, как они продолжают пировать на моём теле.

Я встал. Моё тело снова было целым. Я был чистейшим листом, на котором боль выводила свои иероглифы.

Я прошёл вперёд на десять шагов. Убил двадцать безумцев. Меня снова разорвали.

Пробуждение.

Пять шагов. Пятнадцать убийств. Смерть от удушья под грудой тел.

Пробуждение.

Я перестал считать. Я перестал думать. Я стал машиной. Я знал, как они двигаются. Где их слепые зоны. Как быстрее всего обездвижить, даже если не убить. Я не сражался. Я проводил кровавую жатву.

Я прошёл главную улицу, усеяв её от края до края расчленёнными трупами. Я заглянул в один из домов — там они, как звери в клетке, метались по комнате, сталкиваясь со стенами. Я запер дверь и поджёг соломенную крышу. Их рёв, когда пламя начало пожирать их, был нечеловеческим.

Наконец, я дошёл до центра деревни, где стоял колодец. Вокруг него толпилась особенно плотная масса безумцев. Среди них я увидел того самого огромного мужчину, что первым разорвал меня. Он стоял, как их примитивный вожак, и рычал в багровое небо.

Он почуял меня. Развернулся. Его пустой взгляд был полон той же немой ярости.

На этот раз я не дал ему схватить себя. Я бросился вперёд, не как воин, а как разъярённый зверь. Мой меч вонзился ему в живот, и я, налегая всем весом, протащил его через всё его туловище, разрезав пополам, как тушу. Тёплые внутренности выплеснулись на мои ноги.

Он рухнул. Остальные, потеряв на мгновение ориентир, замерли.

Я воспользовался этим. Я убивал их, пока моя рука не онемела, а клинок не затупился о кости. Когда последний из них упал, затих хлюпающий звук его агонии, наступила тишина. Раздавленная, оглушённая тишина, нарушаемая лишь треском пожаров.

Я стоял, по колено в крови и кишках, дыша тяжёло и прерывисто. Деревня была очищена. Путь был свободен.

Я посмотрел на свои руки, с которых стекала алая краска этого места. Я не чувствовал победы. Только пустоту, большую, чем та, что оставил после себя Антайос.

Я сделал шаг вперёд, за пределы деревни. Впереди виднелись изломанные очертания мёртвого леса и высохшее русло реки, ведущее к чёрным, остроконечным горам на горизонте.

Туда. Он должен быть там.

И я пошёл, оставляя за собой море из растерзанной плоти, единственный памятник моему пути. Дорога, вымощенная страданием, вела только вперёд. В горло самому Хаосу.

За пределами деревни безумцев мир не стал менее мёртвым, но его уродство сменилось иной, тихой жутью. Мёртвый лес был подобен скелету великана, пронзённого багровым небом. Деревья стояли обугленные, безлиственные, их ветви скрючились в немых мольбах. Воздух, пропитанный ранее смрадом гниющей плоти, здесь был холодным и стерильным, как в гробнице.

И тогда я услышал Песню.

Сначала это был едва уловимый гул на границе слуха, похожий на звон хрустальных колокольчиков. Он проникал прямо в кости, успокаивая боль, что вечно грызла моё нутро. Я шёл на этот звук, как мотылёк на свет. С каждым шагом Песня становилась громче, чище. Она была о свете, которого не было, о травах, что не росли, о любви, что давно превратилась в прах. Она была прекрасна и невыносимо грустна.

Лес расступился, открыв поляну. Посередине лежал огромный, потрескавшийся камень, тёмный и гладкий, как обсидиан. И на нём, на меньших камнях вокруг, сидели они.

Девушки. Их было несколько. Все они были обнажены, их тела — бледные, почти фосфоресцирующие в этом сумрачном мире пятна. Кожа некоторых была пронзена тонкими, словно корни, узорами, другие были чисты, как мрамор. Их волосы — чёрные, каштановые, медные — спадали на плечи, прикрывая, но не скрывая их наготу. Они сидели, не двигаясь, их головы были запрокинуты к небу, а из глоток лилась та самая хрустальная Песня.

Их нагота не была соблазнительной. Она была жуткой и неестественной, как у только что родившихся или только что умерших. Плоть, лишённая всякого контекста, кроме чистоты.

В центре, на самом большом камне, сидела та, что не пела. Её волосы были цветом выгоревшего на солнце золота, длинные пряди скрывали её грудь, спадая до самых бёдер. Её глаза, синие, как осколки забытого неба, были открыты и смотрели прямо на меня.

Песня оборвалась на полуслове. Головы девушек повернулись, их пустые, красивые лица обратились ко мне. Но заговорила только одна. Блондинка.

— Уходи.

Её голос был похож на звук падающего в тишине лепестка. Тихий, но отчётливый.

— Мы не причинили тебе зла. Мы чисты.

Я стоял, не в силах пошевелиться. После кровавой бойни в деревне эта сцена была настолько инородной, что мозг отказывался её воспринимать.

— Кто вы? — хрипло спросил я.

— Мы — те, кого не тронула Скверна, — ответила она. — Наша непорочность стала нашей стеной. Наша Песня отгоняет Тьму, что жаждет нас поглотить. Она не выносит гармонии.

Я посмотрел на их бледные, хрупкие тела. На камень под ними. Они были похожи на ритуальное подношение, которое забыли забрать.

— Я иду через этот лес, — сказал я. — Мне нужен путь.

Девушка с золотыми волосами медленно подняла руку, указывая тонким пальцем вглубь леса, за поляну.

— Тропа заросла. Её охраняют тени, рождённые от нашего молчания. Мы не можем петь вечно. Нам нужна... сила. Жизнь.

— Что вам нужно?

— Цветы, — прошептала она, и в её голосе впервые прозвучала тоска. — Цветы, которые здесь не растут. Их аромат, их сущность подпитывают нашу Песню. Принеси нам их.

Я окинул взглядом мёртвый лес. Трещины в земле, чёрные пни, пепел.

— Здесь нет цветов.

— Есть один, — её губы изогнулись в подобие улыбки. — Но он растёт не на земле, а на теле. Королева Роз. Она... была иной. Её суть была не в чистоте, а в страсти. В похоти, что пылала так ярко, что Тьма не смогла её погасить, лишь исказила. Она стала прекрасным чудовищем. Она — последний живой цветок в этом мире. Принеси нам его лепестки.

Похоть, противостоящая Тьме. Искажённая, но не сломанная. Это имело свою уродливую логику.

— Где её найти?

— Иди по тропе, что ведёт вниз, в Утробу Мира, — сказала девушка. — Ты узнаешь её сад по аромату, что сводит с ума, и по шипам, что пронзают плоть. Скажи ей... скажи, что Девы Безмолвия жаждут её красоты.

Я кивнул и уже собрался уходить, когда она снова позвала.

— Воин?

Я обернулся.

— Не трогай нас. Наша плоть может показаться соблазнительной, но она ядовита для того, кто осквернён Тьмой, как ты. Ты умрёшь в муках, прежде чем коснёшься нас.

Я посмотрел на их бледные, незащищённые тела. На их пустые, красивые лица. Они были нетронуты не потому, что были сильны, а потому, что были отравлены своей собственной, безжизненной чистотой. Они были такими же пленниками этого ада, как и обезумевшие рабы в деревне. Просто их клетка была красивее.

Развернувшись, я шагнул с поляны в чащу, звук Песни, что снова поднялась за моей спиной — прекрасный, хрустальный щит, скрывающий гниение изнутри.

Мне предстояло найти цветок, которым стала блудница. В мире, где не осталось ничего, кроме уродства, под маской красоты всегда скрывался новый круг ада.

Тропа, указанная Девами, вилась вниз, в сырую темень ущелья. Воздух густел, и вскоре я увидел заросли. Они были похожи на окаменевших змей, сплетенных в колючий клубок. Это были розы. Их стебли — черные и высохшие, шипы — длинные, кривые и острые, как бритвы. Они цеплялись за мою потертую броню, оставляя на коже царапины, из которых сочилась тонкими струйками кровь. Но цветов на них не было. Лишь бутоны, сморщенные и твердые, как камень.

Чем глубже я спускался, тем сильнее становился запах. Сначала едва уловимый, как память о духах, затем навязчивый, густой, почти удушающий. Он пьянил, кружил голову, вызывал приливы крови. Это был аромат тысячи разлитых благовоний, испорченного меда и чего-то животного, первозданного.

И тогда ущелье расступилось, открыв Сад.

Он был островком извращенной красоты в мире тлена. Здесь розы цвели. Их лепестки были цвета запекшейся крови, черного бархата и ядовитой лазури. Они пульсировали мягким светом, и их пыльца, золотистая и тяжелая, висела в воздухе, усыпая все вокруг. В центре сада, на ложе из живых, шелковистых лепестков, лежала Она.

Королева Роз.

Ее тело было идеальной аллегорией похоти. Каждый изгиб, каждая линия дышали приглашением и обещанием. Длинные, вьющиеся волосы цвета воронова крыла струились по плечам, прикрывая, но лишь подчеркивая пышную грудь. Ее кожа была бледной и гладкой, как пергамент, но по ней, словно татуировки, тянулись изящные узоры из живых, миниатюрных шипов, а на запястьях и лодыжках красовались браслеты из настоящих, не увядающих бутонов. Когда она подняла на меня глаза, я увидел, что ее зрачки – два распустившихся черных цветка.

— Ах, гость, — ее голос был низким, хрипловатым шепотом, в котором сквозила усталость тысячелетий. — Я чувствовала твое приближение. Твоя боль... она такая... аппетитная.

Она не встала. Она потянулась, и ее движение было настолько естественным и соблазнительным, что у меня перехватило дыхание. Пыльца кружилась вокруг нее, как одурманенные мотыльки.

— Мне нужен твой цветок, — сказал я, голос мой прозвучал грубо и неуместно в этой сладостной атмосфере.

— У меня много цветов, воин, — она улыбнулась, и в уголках ее губ заиграли морщинки. — Какой именно ты хочешь? Самый алый? Самый нежный? Или... — она медленно провела рукой по своему бедру, — тот, что цветет лишь для одного?

Она поднялась с ложа, и ее нагота была таким же оружием, как и мой меч. Она подошла ко мне, и пьянящий аромат ударил в голову. Я чувствовал, как ее воля давит на мою, не как приказ, а как мягкое, неотразимое течение, увлекающее за собой.

— Они прислали тебя, да? Бледные, холодные девчонки, — она презрительно фыркнула, и ее дыхание пахло вином и розой. — Они боятся того, чего желают. А ты... разве ты не желаешь? Забыть боль в моих объятиях? Потеряться в плоти, как в густом лесу?

Ее пальцы, нежные и в то же время цепкие, коснулись моей щеки. От их прикосновения по коже побежали мурашки. Я пытался вспомнить боль деревни, леденящий ужас Пустоты, но ее присутствие было слишком реальным, слишком горячим.

— Я могу дать тебе то, чего они не могут, — прошептала она, прижимаясь всем телом ко мне. Ее кожа была обжигающе горячей. — Забудь. Хотя бы на мгновение.

И я сдался. Не потому, что желал ее, а потому, что желал забыть. Ее похоть была лишь другой формой небытия, но куда более милосердной.

Я не помню, как мы оказались на ее лепестковом ложе. Ее губы были мягкими и влажными, ее прикосновения — искусными, знающими каждую тайну удовольствия. Она опутывала меня, как лиана, ее шепот звенел в ушах, ее тепло проникало сквозь броню усталости и боли. Это был танец, древний и порочный, и я позволил ему увлечь себя.

В самый пик страсти, когда ее тело выгнулось подо мной, а ее глаза закатились, затем я вновь поймал ее взгляд. В глубине этих цветочных зрачков я увидел не экстаз, а ту же самую, знакомую до боли усталость. Усталость от вечной игры, от вечного соблазна. Она была такой же пленницей, как и все.

И в тот миг, когда ее защита — физическая и ментальная — была полностью сброшена, я действовал.

Мой поцелуй не прервался. Но моя рука, лежавшая между нашими телами, двинулась. Из скрытого ножна на моем бедре я извлек узкий кинжал. Лезвие блеснуло в призрачном свете сада.

Она почувствовала холод стали в тот миг, когда он вошел в ее плоть. Ее глаза расширились от шока, но не от боли. Ее губы, еще прижатые к моим, исказились в подобие улыбки. Горькой. Знающей.

Кинжал вошел точно в сердце.

Она не закричала. Она выдохнула — долгий, ароматный вздох, и из ее раны не хлынула кровь, а хлынул свет и запах — запах миллиона роз, собранный воедино.

Ее тело задрожало. Ее прекрасная плоть начала терять форму, сморщиваться, как увядающий за ночь бутон. Ее кожа потрескалась, обнажая не кости, а темный, сухой стебель. Ее волосы осыпались лепестками. Ее распустившиеся глаза закрылись в последний раз.

Через мгновение она исчезла. На месте, где только что билось горячее сердце, лежала одна-единственная роза. Она была черной, как сажа, и алой, как свежая кровь. Ее лепестки были идеальны, а аромат сводил с ума.

Я лежал рядом, тяжело дыша, ее пыльца все еще покрывала мое тело, смешиваясь с потом. Не было триумфа. Была только пустота, еще более глубокая, чем прежде.

Я поднял розу. Ее шип впился мне в палец, и капля крови упала на бархатные лепестки.

Путь был оплачен. Еще одной жизнью. Еще одной красотой, принесенной в жертву.

Я поднялся и, не оглядываясь на опустевший сад, побрел назад, к поляне Дев. У меня был их пропуск. И новый шрам на душе.

Возвращение на поляну Дев было похоже на вход в застывшую картину. Они все так же сидели на камнях, их бледные тела казались призрачными в сумраке. Песня смолкла, едва я ступил на окраину поляны. Все их внимание было приковано к цветку в моей руке.

Я протянул черно-алую розу. Девушка с золотыми волосами медленно поднялась и приняла ее. Ее пальцы сомкнулись вокруг стебля, и шипы впились в ее плоть, но крови не было — лишь тонкие струйки серебристого света.

— Благодарим тебя, воин, — прошептала она, и ее голос дрогнул от чего-то, похожего на жажду. — Ты принес нам не просто цветок. Ты принес... воспоминание.

Она поднесла розу к лицу и вдохнула ее аромат. В тот же миг лепестки начали рассыпаться, превращаясь в облако сверкающей пыльцы. Девушки протянули к нему руки, их рты приоткрылись, вдыхая искрящуюся пыль. Их бледные тела на мгновение вспыхнули теплым светом, а на их безжизненных лицах появились тени былых эмоций — восторга, желания, тоски.

— Теперь мы исполним свою часть договора, — сказала блондинка, ее голос стал чуть тверже. Она указала рукой в сторону, где скалы образовывали подобие арки. — Иди туда. Там найдешь того, кто знает дороги между мирами. Он зовется Старейшиной. Но приготовься... его ноша тяжела.

Я кивнул и направился к арке. За ней оказалась узкая пещера, своды которой были испещрены мерцающими рунами. Воздух здесь вибрировал, словно от зноя, и пах озоном и сталью.

В центре пещеры, на простом каменном стуле, сидел старик. Он был невероятно худ, его кожа напоминала пергамент, натянутый на череп. Но глаза горели ясным, нестареющим огнем. А рядом с ним, прикованный массивной цепью к стене, сидел его сын. Юноша, почти мальчик, с лицом, искаженным не столько злобой, сколько неизбывной болью. Он что-то бормотал, сжимая и разжимая кулаки.

— Пришел... — проскрипел Старейшина. — Чужая душа в нашу тюрьму. Ты не первый. Но, возможно... последний.

— Мне нужен путь, — сказал я. — Дорога к Антайосу.

Старик горько усмехнулся.

— Все дороги ведут к Нему сейчас. Но ты не пройдешь, не заплатив мою цену. Видишь ли ты моего сына? Его зовут Лиран.

Как будто в ответ на свое имя, юноша застонал и схватился за голову.

— Он... влюбился, — продолжил Старейшина, и его голос дрогнул. — Девушка из чужого рода. Я запретил им быть вместе. Гордость, глупые предрассудки... Она не перенесла отказа. Утопилась в Реке. Лиран не простил меня. Его горе смешалось с проклятием этого мира и породило... нечто. Теперь каждый раз, когда тени удлиняются, его боль вырывается наружу. Он превращается в чудовище и... убивает меня. Снова и снова. Мы застряли в этой петле. Я просыпаюсь здесь, на этом стуле, с памятью о каждой смерти. А он... он забывает. До следующего раза.

Я смотрел на них, и впервые за долгое время моя собственная вечная агония показалась чужой. Их ад был интимнее, тоньше.

— Почему бы тебе не остановить его? Не убить? — спросил я.

Старейшина посмотрел на меня с бесконечной жалостью.

— Он мой сын. Я могу приказать звездам погаснуть, но не могу поднять руку на свое дитя. А он... он не в себе. Я не могу его винить. Но я не могу и вынести этого вечно. Прошу тебя, чужеземец... освободи нас. Освободи его от этого чудовища внутри. Убей его.

В этот момент Лиран взвыл. Его тело начало ломаться и расти. Цепь натянулась, заскрипев. Кости с хрустом меняли форму, кожа лопалась, обнажая бугрящуюся мышечную ткань. Его крик превратился в рев. Через несколько секунд передо мной стоял не юноша, а исполинский минотавр. Но не благородный зверь древних легенд, а уродливый символ ярости и горя. Его рога были кривыми, словно сломанные сучья, из пасти текла кровь и пена, а в его глазах пылала та самая, неизбывная боль, что была в глазах юноши.

Цепь лопнула с оглушительным треском.

Первая атака была слепым зарядом. Я отпрыгнул, но его кулак, размером с мою голову, чиркнул по броне, и я отлетел к стене, чувствуя, как ломаются ребра. Вторая смерть была быстрой — он поднял меня и разорвал пополам, как тряпичную куклу.

Я очнулся у входа в пещеру. Рев все еще стоял в ушах. Старейшина сидел на своем стуле, глядя в пустоту, его сын снова был в своей человеческой форме, рыдая у его ног.

Я вошел снова.

На этот раз я продержался дольше. Я уворачивался от его слепых атак, рубил ему ноги, вонзал меч в бок. Но его ярость лишь росла. Каждая рана делала его сильнее. Он схватил меня и стал бить о стены пещеры, пока от моего тела не осталось кровавое месиво.

Я понял. Это не просто битва с монстром. Это битва с болью. Слепая ярость была предсказуемой. Я вошел в третий раз и повел его в танец. Я позволил ему заряжаться, уворачивался в последний момент, заставляя его врезаться в стены. Я целился не в тело, а в источник его силы — в агонию.

В тот миг, когда он поднял меня для очередного смертельного захвата, я не стал вырываться. Я посмотрел ему в глаза — в эти два озера страдания.

— Прости отца, — прошептал я. — И прости себя.

На его лице на мгновение мелькнуло что-то человеческое. Сомнение. Боль. Этого было достаточно. Мой меч нашел его сердце.

Чудовище замерло. Его рев сменился тихим, детским всхлипом. Тело начало уменьшаться, превращаясь обратно в Лирана. Он упал на колени перед троном отца.

— Отец... я... помню...

Старейшина смотрел на него, и по его щекам текли слезы.

— Знаю, сын мой. Знаю.

Лиран испустил последний вздох и рассыпался прахом.

Старейшина долго смотрел на то место, где только что был его сын. Затем он повернулся ко мне и протянул небольшой, шершавый камень, исписанный теми же рунами, что и стены пещеры.

— Камень Пути, — сказал он. — Сожми его в руке и подумай о том, к кому идешь. Он проведет тебя через разломы реальности. Антайос... Он не просто Хаос, чужеземец. Он — боль, которую некому было утешить. Отомсти и за нас.

Я взял камень. Он был холодным и тяжелым.

Я вышел из пещеры, оставив старика в одиночестве горевать над прахом сына. Очередная жизнь, отнятая моей рукой. Очередной шаг к цели, усеянный костями невинных.

Я сжал камень в кулаке и подумал об Антайосе. О его многоголосом шепоте в Пустоте. О его торжествующем лике.

Камень вспыхнул ослепительным светом, и мир вокруг поплыл, искажаясь и рассыпаясь. Я летел сквозь вихрь обломков реальности, неся с собой груз новых смертей и одну-единственную цель — положить конец всему этому.

Конец — или новое начало — был близок.

Камень Пути выбросил меня из вихря реальности на краю бездны. Под ногами не было ни земли, ни камня — лишь мнимая твердь, сотканная из теней и отблесков угасших звёзд. И передо мной, затмевая собой всё, пребывал Он.

Антайос больше не скрывался в форме Элиоса. Он был всем и ничем. Гигантская, аморфная фигура, сотканная из ночи без дна, из звёздной пыли и рёва умирающих галактик. Его лицо было одновременно и прекрасным, и ужасающим, с бесчисленным количеством глаз, в которых пылали зелёные огни. Он был Хаосом, не как разрушение, а как изначальное, неупорядоченное состояние всего сущего.

«Смотри, Каэл, — его голос гремел не в ушах, а в самой основе моего существа. — Смотри на мир, каким он должен быть. Без форм. Без страданий. Без воплей тварей, обречённых на смерть с рождения. Я не уничтожаю. Я возвращаю к истоку.»

— Ты возвращаешь к Ничто, — мой голос прозвучал тихо, но он отозвался эхом в этой пустоте. — Ты отнимаешь у них всё. Даже боль. Даже память. Я прошёл через ад, который ты создал. Я видел деревню безумцев, Дев, запертых в их чистоте, отца и сына, вечно убивающих друг друга. Я не хочу, чтобы чьё-то страдание длилось вечно. Но я и не хочу, чтобы оно было стёрто, как ошибка!

«Они изменятся! — его ответ был подобен удару грома. — Они сбросят оковы формы! Боль, которую ты видел, — это предсмертные судороги старого мира. Они станут чем-то новым. Сиянием без света! Песней без звука! Жизнью без боли и смерти!»

— Это не жизнь! Это — конец! Ты предлагаешь им стать тенью, а не сущностью!

«Тень — это лишь отсутствие света. Я предлагаю им стать самим светом, но иным. Ты слишком привязан к их хрупким оболочкам, дитя плоти. Ты не видишь картины целиком.»

— Я видел достаточно, — я выхватил меч. Лезвие, помнившее кровь стольких существ, казалось жалкой щепкой в этой бесконечности. — Я положу этому конец.

«Слепое дитя. Попробуй.»

Я бросился в атаку. Это было смехотворно. Мои удары рассекали лишь пустоту. Меч проходил сквозь его форму, не оставляя следа. Он был не просто существом — он был концепцией. Как можно убить саму Тьму?

Антайос не спешил. Его ответные удары были материальны и ужасающи.

Первый раз он просто щёлкнул пальцем. Этого хватило, чтобы моё тело взорвалось изнутри, разорвавшись на куски плоти и костей.

Я возродился на том же месте.

«Понимаешь?»

Второй раз он позволил мне подойти ближе, а затем его тень обволокла меня. Я не умер — я начал разлагаться заживо. Плоть сползала с костей, кости крошились в пыль, и всё это в течение вечности, растянутой в одно мгновение, пока от меня не осталось лишь пятно гнили.

Пробуждение. Боль.

«Ты — песчинка, бросающая вызов океану.»

Третий раз. Он материализовал клинок из абсолютного холода и рассек меня пополам. Я замерз, прежде чем успел умереть, и рассыпался ледяной пылью.

Каждое возрождение было мгновенным. Каждая смерть — уроком бессилия.

«До каких пор? — раздался его голос, пока я в очередной раз собирался из пепла. — Ты не можешь победить. Ты не можешь даже причинить мне вред. Я — фундамент. Я — сущее, что было до твоего мига и будет после. Прими это.»

Я стоял на коленях, тело снова было целым, но разум тонул в отчаянии. Он был прав. Физически он был непобедим. Всё, что я делал — всё, чему меня научили мои смерти — было бессмысленно.

И тогда, в самой глубине памяти, сквозь чад тысячи агоний, я увидел её. Астраэль. Не в момент смерти, а в момент её последнего дара. Искру жизни, которую она вдохнула в меня. Тот самый неугасимый уголёк «Я есть». Её свет. Противоположность ему.

Он не был силой. Он был сутью. Принципом.

Антайос был прав — его нельзя было победить извне. Но что, если атаковать не его, а саму пустоту вокруг? Что, если стать светом, который не освещает, а определяет?

Я поднялся на ноги и посмотрел на Антайоса, и в моём взгляде не было ни ненависти, ни страха.

— Ты ошибся, — сказал я тихо. — Ты говоришь, что ты — сущее. Но ты — лишь его тень. Сущее требует жизни. А жизнь... жизнь всегда выбирает свет, даже чтобы увидеть собственную гибель.

Я не стал бросаться на него. Я посмотрел внутрь себя. На тот самый уголёк. Я вспомнил не только свою боль, но и боль всех, кого встретил. Боль Тарга, потерявшего брата. Боль Старейшины, теряющего сына. Боль Королевы Роз, чья любовь стала ядом. Я собрал все эти воспоминания, всю эту боль, и направил её не как оружие, а как топливо — на ту самую искру Астраэль.

— Я был ключом, чтобы отпереть дверь, — прошептал я. — Но ключ может и запереть.

Я развернул клинок, который всё ещё был в моей руке, и направил его остриё на себя. Не с отчаяния, а с решимости.

И вонзил меч в своё сердце.

Но это было не самоубийство. Это было приношение.

Из раны хлынула не кровь, а ослепительный, чистый, безжалостный свет. Тот самый свет, что Астраэль вдохнула в меня в последний миг. Он рвался наружу, и я отдал ему всё — свою жизнь, свою боль, свою волю.

Свет не ударил в Антайоса. Он заполнил пустоту вокруг меня. Он не гнал прочь тьму — он определял её границы. В этом свете тень Антайоса внезапно обрела чёткие контуры. Он больше не был бесконечным. Он был существом, ограниченным сиянием, которое исходило из моей груди.

«Что... что ты делаешь?» — впервые в его голосе прозвучало нечто иное, чем уверенность. Это было недоумение. Почти... страх.

— Я показываю тебе, чем ты не являешься, — ответил я, мой голос был уже эхом в нарастающем гимне света.

Тень Антайоса заколебалась. Его расплывчатая форма начала сжиматься, кристаллизоваться. Без пустоты, которую он олицетворял, он терял свою силу. Он больше не был всем. Он был просто... чем-то.

Свет поглотил меня. Я чувствовал, как моя сущность растворяется в нём, становясь частью этого последнего, искупительного всплеска воли к жизни.

Последнее, что я увидел, прежде чем сознание угасло, — не торжество, а прощение. И образ женщины с глазами полными скорби, которая наконец улыбнулась.

Свет Астраэль, вырвавшийся из моей груди, не горел и не испепелял. Он был холодным и безжалостным, как истина. Он не уничтожал Тьму, а определял ее, заставляя бесконечное принять форму. И форма эта была жалкой.

Там, где недавно парил вселенский ужас, теперь стояло нечто. Существо чуть выше меня, сотканное из сгустившейся, мерцающей тени. Его многоглазие потухло, остались лишь две щели, в которых тлели осколки зеленого огня. Это был Антайос, но лишенный своего масштаба, своей непостижимости. Осязаемый. Уязвимый.

Он пошатнулся, впервые за миллионы лет ощутив под ногами не иллюзорную твердь, а нечто, напоминающее пол. Он посмотрел на свои руки — теперь у него были руки — и издал звук, похожий на шипение раскаленного металла, опущенного в воду.

«Что... что ты со мной сделал?» — его голос был уже не громом в разуме, а хриплым скрежетом, исходящим из гортани.

— Я показал тебе твои границы, — выдохнул я, и мои легкие горели. Тело было целым, но пустым, как высохшая скорлупа. Вся энергия, вся воля ушла в тот всплеск. Но я стоял. — Ты больше не Пустота. Ты просто... объект в ней.

И тогда в его глазах вспыхнула та самая, знакомая мне ярость. Ярость загнанного в угол зверя. Он может быть ослаблен, но он все еще был Первозданным Хаосом.

Он бросился на меня.

И начался кошмар. Без магии, без космических сил. Голая, примитивная резня. Его удар, похожий на удар сгустка тьмы, отшвырнул меня к «стене» этого нового, ограниченного пространства. Ребра треснули. Он был невероятно силен.

Я поднялся, выхватив меч. Лезвие вонзилось в его плечо, и на этот раз встретило сопротивление. Из раны брызнула не кровь, а что-то черное и вязкое, как нефть. Он заревел от боли и ярости и схватил меня за голову. Его пальцы, холодные и твердые, как обсидиан, впились в мою кожу. Он поднял меня и с силой швырнул о землю. Я услышал, как позвоночник издает тошнотворный хруст.

Тьма. Пробуждение. Он уже стоял надо мной.

Мы сходились снова и снова. Это был танец двух изувеченных титанов, сражающихся в гробнице. Я рубил, он разрывал. Он ломал мне кости, я отсекал ему части его новой, хрупкой формы. Каждая его победа была мучительной, каждая моя — отчаянной. Он вырвал мне глаз. Я отрубил ему руку. Она растворилась в черном дыме, но затем стала медленно регенерировать.

Он убивал меня десятки раз. Раздавливал череп. Вырывал сердце. Переламывал пополам. Но я возвращался. Снова и снова. Моя боль была моим топливом. Его же ярость иссякала, сменяясь недоумением, а затем — леденящим ужасом.

«Прекрати! — рычал он, отступая после того, как я вогнал обломок клинка ему в грудь. — Ты не можешь победить! Я — начало!»

— Ты — конец — прохрипел я, поднимаясь, мое тело было одним сплошным синяком и рваной раной.

Я сделал последний рывок. Он был истощен, его форма дрожала и теряла четкость. Он попытался парировать, но его движение было медленным. Мой меч, тот самый, что прошел со мной весь путь, нашел его сердце — черное, пульсирующее ядро в центре его груди.

Антайос замер. Его глаза расширились. Он не издал ни звука. Он просто смотрел на меня, и в его взгляде не было ни ненависти, ни страха. Было... понимание.

«Так... вот каково это...» — его мысль едва долетела до меня. «Иметь предел...»

Его форма начала рассыпаться, как горсть пепла на ветру. Но прежде чем исчезнуть полностью, он протянул ко мне свою оставшуюся руку. На его ладони лежала крошечная, мерцающая частица. Она была чернее самой черной ночи, и в то же время в ней сиял потенциал всего сущего.

«Сестра... отдала тебе свою Искру... — прошептал он. — Чтобы... удержать меня... Возьми. Возьми и моё Начало... Не дай миру забыть... каким он был... до её... законов...»

Его рука рассыпалась. Частица, его Начало, упала мне в ладонь. Она была ледяной и обжигающей одновременно. В тот же миг то, что осталось от Антайоса, испарилось с тихим вздохом.

Тишина.

Я стоял один в безмолвной пустоте, сжимая в одной руке меч, а в другой — семя уничтоженного мной Хаоса. Не было триумфа. Не было облегчения. Была только всепоглощающая, оглушающая пустота. Я победил. Но что теперь?

Я посмотрел на частицу Начала в своей руке, затем внутрь себя, на тлеющую Искру Астраэль. Два противоположных принципа. Порядок и Хаос. Жизнь и... что? Не смерть. Небытие. Потенциал.

И тогда я понял. Просто уничтожить Антайоса было недостаточно. Равновесие было разрушено. Мир был мертв. Чтобы что-то начать, нужно сначала положить конец. Настоящий конец.

Я сжал в кулаке частицу Антайоса и направил ее вовнутрь, к Искре Астраэль.

И началась настоящая боль.

Боль была невыносимой. Когда частица Антайоса и искра Астраэль встретились во мне, мое тело и разум просто не выдержали. Это было похоже на то, как будто меня разрывают на атомы, и каждый атом кричит от собственной агонии.

Потом всё закончилось. Исчезло. Не стало ни тьмы, ни света, ни пустоты. Не было ничего. Вообще.

И лишь я остался. Один. Не человек, не бог, а просто осознание. Последняя мысль во вселенной, которая умерла. Я был как черный свет, который ничего не освещает, или как яркая тьма. Я был всем, что осталось.

И я подумал. О всей своей жизни. О бесконечных смертях и воскрешениях. О боли, которую я причинил, и боли, которую пережил сам. Я мог вернуть всё. Создать новый мир, идеальный и справедливый. Или воскресить старый.

Но какой в этом смысл? Любое существование — это страдание. Любая жизнь в конце концов приводит к боли. Даже в самом лучшем мире кто-то будет страдать. Я устал. Устал от боли, от борьбы, от всего.

И я отказался. Я не стал создавать новые миры. Я не стал ничего исправлять.

Вместо этого я решил уснуть. Не обычным сном, а вечным. Я отпустил свое сознание. Я перестал быть кем-либо. Две силы внутри меня — порядок и хаос — погасли друг в друге.

И наступил окончательный покой. Не стало ни добра, ни зла, ни жизни, ни смерти. Не стало даже пустоты. Нечего было заполнять, некому было страдать.

Остался только он. Бывший герой. Бывшее проклятие. Вечно спящий в ничто, которое он сам и выбрал.