Целая жизнь в одном выдохе

Крест разрезал закатное небо на части, превратив его в праздничный торт. В облачко — сладкую вату вонзилась часовня.

«Просто рай! — подумал Андрюша. — Кажется, я там, где нужно. Если есть Бог на свете, то он в этом месте — среди первозданной природы, девственно-белых стен и монахов».

Он вздрогнул и перекрестился.

«Есть! Непременно! Без всяких там „если“!»

Без Бога было бы слишком ужасно: только смерть, только тьма. Лучше всё что угодно, но не конец! Мир без себя Андрюша представить не мог.

Андрюшей его называли с детства. Именно так — Андрюша, а не Андрей. Сначала родители, затем одноклассники, после жена. Лишь в министерстве он был Андрей Палыч.

— Обниматься не будем, — раздалось за спиной, и жар обдал кожу. — Пойдём, накормлю! После сходим к реке.

Андрей обернулся. Перед ним стоял Серафим в чёрной монашеской рясе.

— Сто лет не виделись, а ты даже не поздоровался!

— Пятьдесят, не преувеличивай. Ровно со школы. А здороваться ни к чему.

— Ни к чему? — удивился Андрюша. — А христианская вежливость?

— Ты умирать приехал. Какое здоровье?

Андрюша почувствовал, что ноги не держат. До этой фразы он верил, хоть сам себе не признавался, что слывущий святым одноклассник его как-то отмолит, и рак пройдёт. Теперь пришло острое, будто нож, понимание: спасения не будет. Осталось надеяться на загробную жизнь...

Солнце зашло. Зазвенели комарики. Андрюша крутился, хлопал себя по ногам и затылку. Серафим же спокойно сидел, наслаждаясь взошедшей луной.

— Не бьёшь комаров?

— Меня они не беспокоят. Ты тоже привыкнешь.

— Наверно, буддистское... В школе ты увлекался Востоком. Правда тебя тогда звали не Серафим.

Андрюша не знал, как теперь относиться к однокласснику Лёше. В школе тот был дурачком, а теперь... Теперь дурачок стал последней надеждой.

— Буддистское? — Серафим наклонился к самому уху и прошептал: — Скажу по большому секрету: религии — это людское. Сказки, да чепуха!

От подобного откровения Андрюша перекрестился. Подумал: «Нет! Не туда я попал, не к тому человеку!»

— Разве может такое монах говорить?!

— Я ведь не братьям, а только тебе. Ты никому не расскажешь.

Серафим снял куколь, почесал седую бородку. С лысой башкой он действительно стал походить на буддиста.

«Прям Шри Япутра, герой анекдотов. Того и гляди, запоёт: «Ом! Шри Бхагаван! — недовольно думал Андрей. — Не туда я попал, не к тому человеку!»

Андрею представилось, как монахи принимают проверку Синода, а после отъезда высоких начальников начинают творить беспредел: вешают вместо икон портреты индийских божеств, продают золотые кресты, курят дурь и танцуют под мантры. В общем, порядки, как в министерстве.

Андрей отогнал крамольные мысли и перекрестился.

«Что со мной? Происки дьявола, не иначе!»

— Неправильно крестишься. Богу без разницы, а люди осудят. Надо вот так!

Андрюша перекрестился как надо.

— Да и не к месту...

Комары доставали так, что Андрюша забыл про свою настоящую боль — боль от опухоли. Умереть он решил по-честному, без анальгетиков — искупление есть искупление. Но ампулы всё-таки прихватил. Достать наркотики было непросто, даже ему.

Серафим замолчал, и Андрей принялся размышлять о грехах, искуплении и надоедливых комарах. Потом пробурчал:

— Говоришь, что религия — бред...

— Чепуха, — поправил монах.

— Чепуха, — согласился Андрей. — Как тогда без неё, без религии, человеку Бога познать?

Серафим удивился:

— Человеку? Человек отражение, проекция. Что может вторичное знать о первичном?

Андрей пробурчал:

— Можно как-то попроще?

Серафим придвинулся ближе и очень серьёзно спросил:

— Что ты хочешь узнать о Боге?

Андрюша задумался. Богом он не особенно интересовался, в его жизни хватало проблем и без Бога. Андрюше казалось, что именно Бог должен думать о человеке, а вовсе не наоборот. В конце концов, если создал кого-то, то должен заботиться!

Так ничего не придумав, он демонстративно ушёл.

Серафим и Андрюша снова сидели у речки, в который раз за неделю. Река очень нравилась Серафиму. Когда он не молчал, то рассказывал о жизни травы, облаков и стрекоз. Жизнью бывшего одноклассника монах не интересовался.

— Как тебе наша река?

— Слушай, ведь ты схиигумен. Разве тебе не положено непрестанно молиться?

— Есть лучше молитва, чем восхищение Творцом? По-твоему, нужно всё время просить: дай, вразуми и помилуй?

Андрюша пожал плечами. Христианином он был номинальным и правил не знал. Серафим продолжал:

— На всё воля Божия, нашей нет. Будет так нужно для реализации Замысла — даст, вразумит и помилует. Если нет, не поможет молитва. Не может обычный монах переделать Вселенную на собственный вкус. Нужно смириться! Смирился даже Иисус.

— Говорили, что ты чудотворец.

Серафим отмахнулся.

— Люди вечно болтают, такая природа людей. Всё, чему я научился — смирению... Так как тебе наша река?

— Ты видел другие? — произнёс Андрей осторожно. Река больше напоминала ручей.

— Нет. Только эту.

— Я был даже на Амазонке. Поехал к шаманам, когда врачи объяснили моё положение. Пил священный напиток Аяуаску, чтоб душу очистить.

— Помогло? — улыбнулся монах.

— Не особо.

Больше всего Андрей беспокоился, что схиигумен станет выспрашивать про грехи. Беспокоился и одновременно ждал. За всю жизнь он ни разу не был на исповеди, но умирать надо было с чистой душой.

Не то, чтоб грехи были страшные. Обычные, как у всех. Жадность и похоть, гордыня и зависть. Конечно, он крал, изменял, предавал. Но всё-таки, не был убийцей и богохульником. Жизнь, да и жизнь — за исключением того, что Андрюше всегда не везло.

Сперва не везло в министерстве — Андрюша застрял в середине карьеры. Конечно, не то, что пахать на заводе. Однако, топтаться на месте и наблюдать, как друзья поднимаются вверх, не особо приятно. Чем они заслужили? Прогибался Андрюша не хуже других, делая всё, что прикажут.

После дочурка Анюта упала с балкона и насмерть разбилась. Зачем она вышла на балкон среди ночи, было неясно.

Будто этого было ещё недостаточно, пропал без вести Сашка, любимый сынок. Вышел гулять и уже не вернулся.

Оставшись совсем без детей, жена подсела на наркоту и год спустя скончалась от передоза.

Андрюша остался один, и когда у него обнаружили опухоль, он нисколечки не удивился — это был очень логичный конец череды невезенья. К тому времени Андрей ненавидел и мир, и Создателя.

Был, правда, за Андрюшей грешок — но не слишком большой. Как-то раз он забрался в трусы к однокласснице дочки — Наташке.

Не то, чтобы он имел особые чувства к подросткам вообще или к этой конкретной девчонке. Всему виной обстоятельства. Жена уехала к маме, Андрюша немножечко выпил и слегонца перебрал. А тут подвернулась девчонка... Она была вовсе не маленькой, почти четырнадцать лет — недавно с такими спать разрешалось вполне по закону. Да и Наташке, похоже, понравилось — не так уж она и сопротивлялась. Сопела, стонала — видно, от удовольствия. Секса-то, впрочем, и не было — от необычности ситуации и коньяка возникли проблемы с эрекцией.

В общем, не грех, а грешок. Церковь, насколько слышал Андрюша, погрязла в педофилии и гомосятине — не им судить.

Андрей придирчиво оглядел Серафима.

«В классе ведь он был красавчик. Наверняка получил свою должность за глазки и ротик. Наверняка пришлось попотеть».

Как получают хорошие должности, Андрюша прекрасно знал.

«Значит, судить не ему!» — подвёл он итог размышлениям. А вслух произнёс:

— Надо бы мне исповедоваться...

Монах вздохнул.

— Как ты исповедуешься, если не знаешь совсем ничего о себе и своих грехах? Бессмысленное занятие: без знания не будет раскаяния. Лучше сиди, да смотри...

Летели однообразные унылые дни. Андрей удивлялся: «Как можно так жить?»

Целую жизнь просидеть в лесу у ручья, ничего не увидев. А как же власть, начальники, подчинённые? Как же дома, машины и вещи? Как же девчонки и путешествия?

«Человек добровольно отказался от жизни, от мира — ну, разве не дурачок? Нет, дураком он был в детстве, дураком он остался и в старости!»

Не сдержавшись, Андрюша сказал Серафиму:

— Зачем ты тут сидишь? Ты в этой глуши даже солнца не видел — настоящего, яркого, как на Мальдивах.

Монах ответил тихонько:

— Настоящее солнце внутри. Ты его променял на Мальдивы.

Боль становилась совсем нестерпимой. Молитва, которую дал Серафим, нисколечко не помогала. Чтобы отвлечься, Андрей размышлял о привычных приятных вещах. О том, как устроен церковный бизнес, и как он, Андрюша, всё мог бы улучшить. Чиновничий намётанный взгляд везде замечал упущенную возможность выдавить из народа ещё больше денег.

— Правда, что Патриарх продавал сигареты?

Монах посмотрел на Андрюшу, как на безумца. Покачал головой.

— Одной ногой под землёй, а чем занят ум! — он поднял горсть земли и насыпал Андрюше на туфли. — Снял бы обувь, да воду потрогал!

Трогать мутную воду Андрюше совсем не хотелось.

— Смотри! Не упусти свой последний шанс.

— Шанс? — Андрей оживился. — Шанс на что?

— Увидеть главное. Увидеть, сквозь что ты всю жизнь смотрел, не замечая.

Андрей видел только стрекоз, да лягушек. Лягушки бесили своим бесконечным кваканьем, и чесался затылок, покусанный комарьём.

— Похоже, что ты не особенно любишь и мир, и Творца? — Серафим подсел ближе.

Андрей отодвинулся. Когда Серафим приближался, он чувствовал жар. С другой стороны, в его состоянии, да после «химии», можно почувствовать всё, что угодно.

— За что мне его любить? Твой добрый Творец всё у меня отобрал. Но ты ведь не хочешь про мою жизнь даже слышать!

— Если жизнь тебе не по нраву, зачем ты цепляешься? Может быть, у тебя тут остались дела? Может, должен о ком-то заботиться?

— Никого у меня не осталось, и дел никаких.

— Выходит, ты узник, который боится оставить тюрьму, а Бог для тебя лишь тюремщик.

Андрей умирал, мучительно тяжело. Серафим уколол обезболивающее. Андрей облегчённо вздохнул и спросил:

— Ну, скоро уже? Когда же начнётся загробная вечная жизнь?

Серафим удивился:

— Какая загробная жизнь? Есть только эта! Вечная — но ты это так и не понял.

Андрей простонал:

— Убирайся!

Он видел не человека, а шестикрылого змея. От змея шёл жар.

Предельно сосредоточенный Серафим вдруг заметил, как из груди одноклассника, из самых-самых глубин, вышел последний выдох. В этом выдохе уместилась вся Андрюшина жизнь.

Серафим сначала увидел весёлого пацана, предельно открытого миру. После — отца, наставляющего ребёнка: «Что, дурак, у тебя в голове? Один только ветер! Учись жизни, смотри на меня!»

В последнем выдохе мельтешили события. Серафим уже видел наглотавшуюся таблеток Наташку, видел её безутешную мать у свежей могилы. Слышал шёпот в министерских курилках: «Педофил и убийца!» Видел Анюту, шагающую в пустоту после последней СМС от Наташки. Видел Сашку, попавшего в лапы маньяку, у которого Андрей отобрал старый дом, чтобы на его месте выстроить молл. Сдирая Сашкину кожу, маньяк говорил: «За это скажи спасибо отцу!» Видел чахнущую от горя супругу Андрея...

Выдох поднялся над телом и колебался, пробуя раствориться. Не получалось — слишком он был чужероден этому месту. Выдох дрожал и корчился, будто бы в муках.

Монах дунул тихонько, и выдох исчез.

Серафим покачал головой и подумал: «Если бы люди знали, что целая жизнь умещается в один единственный выдох, то эта жизнь была бы светлее». Потом он подумал о том, что его собственный выдох получится чистым, прозрачным и совершенно пустым — ведь Серафим растворился задолго до смерти.

Монах стоял у реки. В одной половине ума звучало привычное: «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас». Другая вбирала то, что не смог увидеть Андрей. Серафим его не судил, просто было немножечко жаль.

«Не заметил, не слился, не осознал».

Серафим понимал, что Андрею не хватило бы тысячи лет. Немногие могут смотреть: люди видят не цельность, а части. Нет в том ошибки, именно так и задумано. Иначе не было бы развития, и никогда не раскрылся бы Замысел.

Солнце давно закатилось, а одинокий монах всё стоял — до тех пор, пока совершенно не растворился во тьме.