Целитель душ

— Мне рассказывала еще бабушка, — Эмфис провела тонкими пальцами по каштановым прядям, — как я появилась на свет. Точнее, почему я вообще смогла обрести эту жизнь.

Мелис внимательно слушала подругу. Не так часто замкнутая и грубоватая Эмф что-то рассказывала, тем более, нечто настолько волнительное и личное.

— И почему? — Светло-голубые глаза завороженно смотрели на девушку в благоговейном ожидании.

— Ангел, это был ангел...

— Ангел? — Недоуменно переспросила Мелис, подумав, что ослышалась.

Она не могла даже предположить, что подруга настолько набожна. Но, хотя, сама не сильно была предана религии, готова была поверить даже в самую небывалую историю, если ее расскажет Эмфис.

— Да, именно так... Ангел, — последнее слово девушка особенно выделила, сделав перед ним короткую паузу, — возможно, криво усмехнулась она, — это звучит дико, но я подумала, что могу поделиться с тобой...

— Ээ... — замялась Мелис, вставая с дивана, — конечно можешь! Для чего еще в этом мире друзья? — Небольшие бледные ладошки легли аккурат на худощавые плечи.

«Серьезная, — Эмфис могла поспорить: если бы в последний момент она передумала рассказывать, Мел бы страшно расстроилась, — что ж, значит, буду чокнутой до конца!»

— Ты еще пожалеешь, что захотела это услышать, но, если что, я предупреждала! — Рассказывать о наболевшем было страшно, все сильнее хотелось замолчать и сбежать подальше.

— Угу, давай, рожай уже, мне дико интересно!

**

— Это был **50ый год. Тогда многие умерли от эпидемии, думаю, ты и без меня прекрасно знаешь. Но... не все. Далеко не все. Многие не подхватили заразы. Парадокс... — Эмфис притянула к себе ноги и отставила чашку с остывшим кофе, — Не уверена, верны ли догадки, но эта гадость определенно была не простой природной мутацией стандартного возбудителя... Ладно, — Мелис видела, как еле заметно задрожали пальцы подруги, — сейчас не о том. В общем, мать моей бабушки, София де Ранмиорт, будучи беременна уже третьим ребенком, подхватила в тот дьявольский год «М.Е.»

Болезнь началась совершенно внезапно, без каких-либо предпосылов, и буквально за сутки «сожрала» и ее, и еще не родившегося сына. Вся семья тогда пережила ужасное потрясение. Вскоре после утраты, граф Ранмиорт покончил с собой: повесился в дальней мастерской имения. Не выдержал. Бабушка Клэрис, ей на тот момент было всего 11, осталась одна с маленькой сестренкой по имени Рафиль в полностью опустевшем особняке. Прислуга давно сбежала, бабушки-дедушки жили в то время за морем, а границы на выезде из города все закрыли. Никто не мог ни выехать, ни въехать в Гранвиль.

Это были очень долгие пять месяцев: тяжелая работа в местной забегаловке, шитье на заказ по ночам, готовка, стирка, уборка и воспитание сестры. Но Кларис, будто проклятая, упрямо тащила свое бремя. Она не могла сдаться, как отец. У нее все еще была Рафиль. В один из осенних вечеров, вроде, бабушка говорила, то было 14 ноября, появились судороги в руках. Еще будучи на работе, Клэрис с ужасом осознала: «М.Е.»; как и мать, она может не дожить даже до утра.

В тот вечер она отпросилась пораньше и, надеясь увидеться хотя бы в последний раз с сестрой, поспешила домой. Но тогда она еще не знала, что болезнь может и затянуться.

**

Шла вторая неделя. Рафиль, ужасно вымотанная и голодная, плелась к ближайшей продуктовой лавке, чтобы купить на последние крохи дешевого хлеба из третьесортной муки.

Вывеска. Противная зеленая вывеска ужасно раздражала всех проходящих мимо своим идеальным видом. Но Рафиль была не такой: все еще не теряя надежды, девочка старалась улыбаться. Ее чистая и искренняя улыбка, казалось, была ее личной маленькой войной: «Не сдамся! — Упрямо твердила малышка, копируя старшую сестру, — Клэрис бы не расплакалась!»

Громко динькнул колокольчик над входной дверью.

— Доктор, — обратился уже не молодой продавец к статной женщине у прилавка, — возьмите вот этот, он лучший в городе!

Мужчина буквально впихивал пышную буханку ей в руки, — вы же так помогли жене! Без вашей операции она бы погибла!

В глазах обыкновенно прагматичного и немилосердного месье Ганса заблестели слезы. Рафиль так и не поняла, отчего он плакал: от радости или от благодарности, но сразу замерла в ожидании, внимательно глядя на загадочную мадам. Светлые волосы, собранные в низкий пучок, элегантное черное пальто, кожаные перчатки и высокие, до колен, сапоги.

«Богатая, — подумала девочка, — и очень красивая».

— Месье, — вдруг заговорила женщина, глянув мельком на маленькую посетительницу, — если так хотите отблагодарить меня, лучше дайте этот хлеб вон той юной леди, — женщина указала на вмиг оробевшую Рафиль и приятно улыбнулась, — вы очень меня порадуете этим.

Девочка готова была поклясться: в тот момент уважаемый месье Ширменьер прожег бы ее насквозь своими глазами, полными презрения, брезгливости и злости. Если бы только мог. Но мимолетная ярость исчезла с лица мужчины так же мгновенно, как и появилась.

— Мисс Ранмиорт, сладко обратился он к посетительнице, протягивая ей несчастную буханку, — этот хлеб, возьмите его в дар, безвозмездно.

— Н-нет, — испуганно пролепетала Рафиль.

Она сделала неуверенный шаг назад, а затем и вовсе выбежала из лавки, чуть не разрыдавшись от досады.

**

— Не возьмешь хлеб? — Послышался где-то сверху приятный мягкий голос.

Женщина. Тот самый доктор. Сейчас она стояла совсем рядом.

— К-кларис...Она бы не взяла! — Рафиль подняла глаза на врача и твердо посмотрела на нее.

— Вот как... — Женщина достала изящную трубку и закурила, — идеалы... Они столь же глупы, сколь наивны и бесплодны.

— Вы не знаете! Этот человек... Он плохой! Очень плохой!

В глазах девочки все еще стояли слезы, но теперь взгляд ее был полон уверенности.

— Правда? — Женщина с откровенным безразличием выпустила изо рта сизое облачко, — и что с того?

Рафиль молчала. Она была сбита с толку чужим равнодушием и не знала, что сказать.

Мадам несколько секунд наблюдала за ней, а затем собиралась уйти, но вынуждена была остановиться. Две маленькие ладошки изо всех сил вцепились в дорогой плащ и мешали двинуться с места. Женщина обернулась в молчаливом недоумении.

— Вы же спасли его жену, да? — Тихо, будто пугаясь собственного голоса, спросила Рафиль.

Женщина молчала.

— Пожалуйста, спасите и мою сестренку! Она так много для меня сделала! Работала в баре Бобби, ночами шила платья для мадам и леди. Но я не могу ничем помочь ей, сейчас и денег у меня нет...

Доктор слегка прищурилась.

— На что жалуется? — Вопрос прозвучал сухо и дежурно.

— Дергается, она дергается, теряет сознание и еще она ничего не помнит... — Рафиль так и не выпустила из рук черной полы.

— «М.Е.», значит, — женщина помрачнела лицом и, вырвав из цепких ладошек плащ, стала уходить, — прости, малышка, но от этого недуга я спасти никого не могу.

— Но... Рафиль буквально всей душой и сердцем была готова сейчас сражаться до конца, — Вы же не взяли тот хлеб! Вы велели отдать его МНЕ! Вы же... добрая... — Из больших серо-голубых глаз градом покатились слезы.

**

Сквозь замочную скважину закрытой двери и щель между ней и полом на секунду показалась яркая бирюзовая вспышка. Затем она погасла, и, дом, погрузившись во мрак и тишину, застыл в безжизненной пустоте. Словно кого-то не стало, кого-то очень близкого.

Скрипнули старые петли. Рафиль, дрожа всем телом, вошла в комнату и бросилась к сестре. Доктора рядом не было.

— Кларис! — Малышка кинулась на невысокую кровать и, разрыдавшись, обняла родного человека.

— Раффи? Что? Что ты тут делаешь? Разве тебе не пора спать? — Девочка мягко улыбнулась, с удивлением глядя на сестру, — чему ты так радуешься?

— Н-ничего, сестра! — Рафиль плакала от счастья, но в душе ее не отпускало страшное чувство: доктор куда-то исчезла.

Внезапно девочка заметила нечто блестящее на полу. Оно было небольшим и, отражая от себя свет, неприятно бросалось этим в глаза. Охваченная искренним любопытством, юная Ранмиорт выбралась из объятий Кларис и слезла.

**

Кулон на цепочке. Серебряный, в виде прямоугольника с филигранным узором, он приятно коснулся детской кисти. В то же мгновение время словно остановилось. Кларис тоже застыла.

— Ч-что это? — Рафиль охватил настоящий ужас, и она тут же отбросила в сторону украшение, озираясь по сторонам.

Но было поздно. На тонком запястье, словно выжженая неведомым холодным огнем, появилась метка, и девочка увидела. Она увидела все.

**

Ангел. Прекрасный, с большими белоснежными крыльями стоял посреди огромного пустого собора и слезно о чем-то молился Богу.

О душах. Он скорбел о каждой страждущей душе, что тонула в пучине плотской болезни, теряя свое чистое и прекрасное начало. Он просил. «Господи, позволь мне помочь им! Они же погибнут, не дойдут до рая и упадут!» — Это было его самым искренним желанием.

Однако Господь хранил молчание.

Время шло. Невозможно сосчитать, сколько дней и ночей провел Ангел в молитве. Однако она была все же принята, и однажды явился ему посланник и молвил:

— Ангел Эмер, мольба твоя чиста и искрення, посему сможешь ты исцелять людские недуги, спустишься ты на землю и обретешь плоть. Но каждое исцеление человека будет стоить части твоей души. И когда последняя частичка будет отдана, ты исчезнешь. Словно дым от огня. И придет тебе на смену душа. Душа человека, что станет Ангелом, исцеляющим души.

И приняла Эмер волю Божью, и стала исцелять людей. А когда исчезла ее душа, родился новый Ангел. И имя ему было Рафиль.

**

— Говорят, — продолжила, Эмфис, — Рафиль и по сей день ходит по земле, но знаешь, Мелли, я хочу встретиться с ней. Просто чувствую, что должна...