Целковый

На краю каменистого голого обрыва сидел старик. Вся его фигура была укрыта серебристыми волосами, так что в них терялись очертания тела. Из этих волос, ниспадающих до земли, торчал лишь длинный острый нос да такие же точеные колени. Лицо же заросло до самых глаз густой бородой, а над глазами нависали кустистые ломахтые брови, но там, где вдруг показывались оголенные участки - там виднелась бледно-желтая испещренная бороздами кожа.

Согбенный, сухой, как щеп, и белый, как лунь, старец неподвижным взглядом всматривался в огненно-красную реку, бурлящую на дне ущелья.

Вокруг выжженный солнцем пустынный каменистый пейзаж простирался настолько далеко, насколько видел глаз. У самого горизонта покачивалась исполинская фигура Чернобога, небо хмурилось пунцовыми тучами, а воздух дрожал от напряжения, как в бывает преддверии грозы. Порывы ветра, вызываемые взмахом руки Чернобога, приносили сонмы голосов - крики, плач, смех и шепотки, которые растворялись так же быстро, как и являлись.

Только старец не прислушивался к ним. Ни разу он не шелохнулся, ни разу моргнул: стеклянные глаза прямо смотрели в глубины скалистого ущелья.

Вдруг воздух дрогнул, зашелся рябью, и старец впервые опустил к низу белые пушистые ресницы. Еще несколько тревожных мгновений, и пронзительный звук рвущейся ткани заполнил пространство вокруг, перекликаясь с голосом Чернобога. В воздухе, как мираж, раскрылась и задрожала тонкая полоска - рана на теле мира.

Старец хмыкнул, и стал подниматься так медленно, словно каждое движение после многих лет ожидания приносило ему лишь боль. Закостеневшие члены похрустывали, сопротивлялись, но старик упрямо побрел к бреши. Дряхлый и еле живой, он схватился за ее края обеими руками и резко рванул в стороны.

Сладкий запах Яви хлынул в легкие.

Уже несколько дней Анка захлебывалась криком, тогда как в полях еще тлели оранжевые угольки. Войцех заглянул в полутемное помещение бани и попытался отыскать взглядом жену, но тут же был изгнан гневным возгласом повитухи. Он хмуро отступил, потоптался в предбаннике и вышел под открытое серое небо.

Дождь все никак не принимался, да и пролейся он сейчас - делу уже не поможешь.

Несколько дней назад через селение прошли войска шляхтича соседнего фольварка - они, похожие более на группу разбойников, нежели на войско, несли с собой вести об очередной междоусобице. Воины на своем пути разоряли склады, а то, что не могли унести с собой - сжигали.

Когда с полей, где дозревал неубранный урожай, потянуло едким запахом гари, Войцех схватил вилы и выскочил со двора навстречу врагу. Отчаянно, храбро. И глупо. Короткая стычка, и солдат рубанул загнутой саблей наотмашь - правая рука Войцеха тут же бессильно повисла вдоль тела.

Следующий удар должен был стать последним в жизни молодого крестьянина, но командир рыкнул на бойца - тот поморщился и гневно сплюнул Войцеху под ноги, а потом опустил саблю. Войско, словно ураган, пронеслось через селение и двинулось к усадьбе правителя. Многие мужики, увидев судьбу односельчанина, не пожелали ее разделить, и заперлись каждый в своем доме.

Истекая кровью, Войцех добрался до дома, где в испуге металась Анка. Встретив мужа, она едва устояла на ногах, затем ринулась к соседям, зовя на помощь и от страха позабыв про большой живот. А спустя полчаса, когда над Войцехом склонились, почесывая репы, крестьяне, у Анки отошли воды.

По обычаю роженицу перенесли в баню, кликнули повитуху - полуслепую от старости бабку, и стали ждать. Будто в насмешку, расцвели пышным ковром вокруг бани бело-розовые цветы - безвременники.

Войцех не находил себе места - беспокойство за жену терзало его не меньше мыслей о судьбе семьи. Он понимал, что междоусобица может затянуться, а зима без урожая и припасов обещает быть суровой. И особенно суровой для крестьянина, который уже не сможет поднять инструмент - правая рука перестала подчиняться и теперь висела безжизненной плетью.

Первые сутки Анка исходилась криком, на вторые - хриплый голос тонул в сдавленных рыданиях. Повитуха качала головой и, глядя слепыми глазами поверх головы роженицы, твердо исследовала ее тело под подолом узловатыми руками.

- Никак не выйдет, - шептала она мрачному Войцеху, - нужно поворачивать.

Войцех, серый как грозовое небо, ждал на пороге бани. В полях дотлевал урожай. Пахло едко гарью, каждый вдох вызывал приступ кашля. В ушах еще стоял звон крика жены.

А сейчас у нее не было сил бороться. Войцех здоровой рукой сжал дверной косяк.

Босая иссушенная нога старика ступила на теплое дерево. Он неторопливо оправил бороду и, прищурившись, разглядел в полумраке женщину со старухой. Первая - некогда кровь с молоком, а теперь неестественно бледная, посиневшими губами беззвучно произносила в беспамятстве молитвы. Черные тяжелые косы разметались по дереву. Под лавкой собралась лужа крови. Вторая - бабка с серыми незрячими глазами все снует вокруг, шепчет, да толку нет.

Старик вдруг улыбнулся, так что затопорщились усы, погрозил роженице пальцем почти шутливо. Потом на негнущихся еще ногах проковылял к ней поближе, положил две руки на круглый, стоящий колом живот, шумно вдохнул… И толкнул.

Громкий детский плач разорвал тишину бани. Войцех вздрогнул и бросился внутрь постройки, где младенец исходился оглушающим криком. Повитуха, с неожиданной для ее лет скоростью и проворностью, обернула новорожденного тряпками и сунула его в здоровую руку отца. Затем, пока Войцех безуспешно пытался разглядеть лицо сына сквозь слезы, старуха вновь согнулась над вздернутым подолом.

Когда она обернулась, сверток в ее руках слабо пискнул.

Войцех застыл.

- Двоих Бог послал, - объяснила старуха, внутренним зрением уловив смятение отца. - Видно воля его такова.

Войцех крепче прижал к груди орущего младенца, стиснул челюсти. Двое. Прокормить еще двоих в голодный год…

Анка, разрешившись от бремени, шепотом испросила воды и потеряла сознание.

Несколько дней баня стояла погруженная во мрак. Старец спал, свернувшись клубочком за каменкой, никем не замеченный. Время от времени от тихо выскальзывал в предбанник и, высунув на улицу свой острый нос, украдкой вдыхал ночной прохладный воздух. В такие моменты он слышал, как доносится из домульки неподалеку одинокий детский плач и как суетливо квохчет неизвестная крестьянка, оставленная за няньку.

Анка тем временем не вставала с постели. Потеряв много крови, она просыпалась только чтобы сделать глоток воды и снова забыться тяжелым сном. Войцех, не смотря на рождение двоих сыновей, ходил мрачнее тучи.

Старцу уже стало казаться, что таким чередом все и пойдет - он крепко спал за каменкой, когда вдруг был разбужен шумом. Звенели ведра, шныряли дрова: баня понемногу стала заполняться паром. Старик встал, потянулся, вдохнул полной грудью теплый пар, довольно зажмурился. Уместившись на лавке, он поудобнее лег и принялся поглаживать белоснежную бороду. В предбаннике раздался смех, затем последовала недолгая возня и в парную вошли три юноши в своем первозданном виде - молодые, крепкие, с вениками наперевес. Хозяин бани сказал им что-то вслед, а юноши, загоготав, отвечали ему шуткой, после чего все трое расселись по лавкам.

Старик совсем разулыбался и стал наслаждаться все более возрастающим жаром баньки уже в компании.

Но не тут то было. Молодцы вдруг стали проказничать, баловаться. Один в шутку отломал доску от лавку, вызвав дружный смех у остальных, и старик нахмурился. Сверлил взглядом из-под кустистых бровей этих юнцов, переводя взгляд с одного на другого, а потом приподнялся…

Вдруг оглушительно лопнул на каменке камень и разлетелся на куски. Юнцы притихли, силач с куском доски в руках повалился на лавку. Несколько мгновений напряженной тишины, и юноши снова загоготали, тыкая пальцем в своего товарища. Тот покраснел, встал, зло сплюнул на пол, и не заметил как старик проскользнул ему под руку. Не успели еще юнцы отсмеяться, как кисточки из сотен белых волос заскребли в их бока. Смех стал истерический, дёрганый - юнцы повскакивали и принялись оглядывать себя, ища причину, но покрутились на месте и, совсем переменевшись в лице, переглянулись, после чего втроем бросились прочь из парной.

Но старец только рассмеялся и поковылял за ними, а в предбаннике обернулся угольком и упал хулигану в портки. Дикий вой раздался на весь двор. Юноши, опережая друг друга и находу натягивая одежду, выскочили из бани, почти столкнувшись на пороге с Войцехом.

- Что случилось? - спрашивал он.

Двое уже умчались за ворота, так что только пятки сверкали, а третий, вытряхивая из штанины раскаленный уголь, крикнул, прежде чем догнать товарищей:

- Да у тебя там банник!

Войцех с сомнением посмотрел в открытую безмолвную парную, откуда клубами валил пар. Он всегда считал, что это страшилки для детей и для пьяных мужиков, морящих себя в бане, да только мысль одна засела вдруг крепко…

Дождавшись, когда все уляжется, старец крадучись вернулся в баню, попытался приладить на место оторванный кусок скамьи, да только ничего не получилось - плюнул с досады и свернулся клубком за каменкой. Засыпая, он раз за разом вспоминал как визжали юнцы и тихонько посмеивался.

Однако ночью его мирное уединение вновь было нарушено. Тихо заговорщически скрипнула дверь. В предбанник с улицы падал лунный свет, и старик различил в дверях широкоплечий силуэт Войцеха. Мужчина, не переступая порога, быстро, будто боясь передумать, положил в парную маленький сверток и тут же закрыл дверь. Старец кинулся к свертку.

Дрожащими руками он разворачивал давно нестиранную ткань, а развернув ее до конца восхищенно охнул. Раздался сдавленный писк и крохотная ручка с пятью розовыми пальчиками свесилась через край.

Не медля ни секунды, старец крепко схватил сверток, прижал к себе, упрятывая в густую бороду, а другой рукой нащупал в воздухе крохотную брешь и дернул ее одним пальцем вниз, растягивая все больше, пока не прыгнул в нее сам.

На месте старика осталась золотая монета.

Через несколько мгновений дверь в парную снова открылась, и Войцех, бледный и едва живой, осветил помещение светом свечи. Монетка сразу бросилась в глаза, а вот свертка он так и не увидел. Стиснув зубы и крепко зажмурившись, Войцех схватил монету и выбежал из бани.

Следующие дни старику не было покоя - он немного округлился и разрумянился после выходки с юнцами, да только гложила его новая дума. Не находя себе места, он волчком шнырял по бане, а ночами долго просиживал у двери, прислушиваясь к звукам в доме.

Там все так же безутешно орал младенец, только теперь его в объятиях сжимала Анка. Наклонившись над сыном, она водила бледным пальчиком по его лицу и долго всматривалась в искаженные плачем черты. Однажды она подняла голову и впервые за долгое время осмысленно и четко спросила мужа, сидящего подле нее:

- Где… Где мой второй сын?

Войцех резко втянул носом воздух и сжал огромную ладонь в кулак, но голосом постарался не выдать волнения:

- У тебя родился один сын, Анка. Второго не было.

- Не обманывай меня, - Анка зашипела. - Не ври, не береди душу ложью. Войцех, умоляю тебя!

Она вскрикнула, когда муж вдруг отвернул лицо.

- Войцех, прошу… Я ведь помню, точно помню… У меня родились два мальчика…

- Ты ошибаешься, Анка, - голос его стал тверже стали, но глаза все еще упрямо смотрели в сторону. - Ты совсем ослабла в родах и потеряла сознание. Мальчик был один.

Не имея больше сил выдерживать разговор, Войцех резко встал и вышел из комнаты, а Анка, роняя крупные слезы, выла ему вслед.

С тех пор он ночь за ночью и день за днем являлся к постели жены, чтобы шептать ей те же слова - шептать до тех пор, пока она не поверит, пока не отпустит. Но Анка, едва начавшая поправляться, вдруг стала слабеть. Когда муж склонялся над ее постелью, она не отводила взгляда от потолка и до крови кусала губы, лишь бы молчать. Только горячие слезы были вне ее власти и сбегали к вискам. День и ночь, день и ночь.

Войцех не знал что делать, пока его не надоумила старая повитуха.

- Затопи-ка баньку, - сказала она. - Баня живо хворь всю выгонит, и встанет твоя красавица на ноги.

И мужчина незамедлительно взялся за дело. Баню истопил, здоровой рукой поднял и отнес туда Анку, ставшую легкой как перышко, где снова вверил ее заботам повитухи. С тяжелым сердцем он закрыл дверь в парную.

– Что молчишь? - спрашивала старуха, грубо растирая кожу девушки. – Аль язык проглотила? Аль неблагодарна мне?

Анка, с трудом сидящая прямо на лавке, мазнула рассеянным взглядом по старухе, поджала губы. Не долго молчала, спросила:

– Скажи, старушка… Мои мальчики… Мои сыновья. Их двое у меня родилось в ту ночь?

Она пристально наблюдала за лицом пожилой женщины, лишь слегка покачиваясь от ее толчков, пока та растирала мылом плечи. Старуха тут же ответила, и ни единый мускул в ее лице не дрогнул:

– Одного родила, голубушка, одного.

Анка опустила глаза долу. Отчего-то на них сразу навернулись слезы.

Больше повитухе не удалось выбить из нее ни слова, и помывка продолжалась в полной тишине, лишь у каменки постукивал камнями старик. Вдруг повитуха ойкнула, спохватилась о забытом венике и засеменила из парной, а Анка, утомленная баней, без сил легла на лавку.

К ней тихо подошел старец. Сел на краешек лавки. И тронул сухонькой рукой за плечо.

– Двоих ты родила.

Анка крупно вздрогнула и распахнула глаза, впилась взглядом в сморщенное лицо старика. Тот хитро улыбался, но глаза горели в полумраке.

– Сердце материнское не обманешь, никто не обманет. Да вот только… Отдал второго муженек твой, мне отдал. В обмен на монетку. Да монетку непростую - беспереводной целковый. Всяк сколько бы хозяин его не истратил - он к нему вернется. О тебе, дурехе, заботится. Живи и не горюй - муж тебя в шелках купать будет.

Губы Анки скривились, крупные слезы снова побежали по лицу, плечи затряслись от сдавленных всхлипов. Вернувшаяся с вениками повитуха застала девушку уже в припадке.

Вечером старик, сидя на пороге бани, прислушивался как прохладная тьма содрогалась от тихих рыданий. Как сдавленно скулила в подушку Анка. И, склонив голову, он подмечал, как все тише поет ее плач.

На четвертый день из домишки вынесли самодельный гроб из старых досок. Позади него шел безутешный Войцех, потянулись крестьяне. Качающийся на плечах гроб пронесли мимо бани и никто кроме старика не заметил черную толстую косу, небрежно перекинутую через стенку последнего пристанища.

В этот день нежно-розовые безвременники, укутывающие пышным ковром двор и поляну за баней, опустили головы. Они роняли нежные свои лепестки на землю, как роняют крупные слезы люди, и пригибались все ниже, пока не приникли к ней совсем.

Домишко укрылся скорбью. Даже младенец теперь кричал, казалось, не так громко - потеряв мать, он ощупью пытался найти связь с ней, но, не найдя, совсем отчаялся и затих.

А затем что-то начало меняться. На месте нежных безвременников пробились корявые ростки - они тянули свои скрюченные лапы к небу и росли не по дням, а по часам. Острые грубые шипы усеяли поле за баней и перебрались во двор. Войцех, обезумевший от горя, схватился с новым противником. Здоровой рукой он топором вырубал заросли чертополоха, рвал голыми руками, выдергивал с корнем и отбрасывал в сторону, сжигал. Но стоило наступить ночи, как волны чертополоха снова захлестывали двор. И не было от него спасения.

Тогда же по деревне пошла молва, что в лесу за баней видели девушку в белом разорванном платье и с длинными белыми развевающимися на ветру волосами. Некоторые поговаривали, что в светящемся тусклым светом лице кто-то узнал Анку - она-то и накликала все беды. И тогда как одни смеялись над этой придумкой, другие жмурились от страха в своих постелях. Но когда однажды ночью над деревней прокатился нечеловеческий леденящий душу вой - все крестьяне как один перестали выходить из домов после захода солнца.

Войцех тоже ее видел. Ночью, белый как полотно, он стоял у окна, тогда как она прижимала с другой стороны к стеклу свои холодные руки.

Анка вернулась. Холодная, белая. Когда он впервые увидел ее в поле среди чертополоха, ему захотелось броситься к ней, даже разрывая кожу об острые шипы, но она вдруг разинула рот и закричала. Закричала так громко, что зазвенело в ушах, до шума в голове и боли в груди. Войцех пошатнулся, отпрянул и спасся бегством под крышей родного дома, размазывая руками кровь по щекам.

Старик звонко рассмеялся. Он дождался, когда Анка величавой поступью ступит во двор и схватил ее под белый локоть. Девушка метнула в него взгляд - горящий, яростный, полный невыразимой боли и гнева. Прекрасное лицо сводила судорога злости, черные косы распустились белыми нитями и витали в воздухе, не подчиняясь силе земли.

– С мужем свидеться хочешь? – шепотом спросил старик.

Анка смотрела молча. Но и руку чужую не отталкивала. Старик прильнул к ней ближе и сощурился:

– Так дело не пойдет, - страстно зашептал он. - Криком ты его пугаешь, уж всех зайцев в округе разогнала. Не выйдет он так к тебе. Но я, старый твой друг, другому тебя научу…

Войцех смотрел на белые ладони, прижатые к стеклу. И судорожно сжимал топор. В соседней комнате тихо сопел младенец.

Анка прильнула к окну, губы сложились и оставили на стекле влажный след. Войцех дрогнул. Анка улыбнулась. Отстранилась, не отводя от него взгляда, поманила.

Сердце погнало по телу горячую кровь, Войцех вспомнил как руки еще недавно мягко оглаживали девичьи изгибы. Анка здесь, Анка здесь… Может быть, она и не уходила вовсе?

Медленно поставив топор в угол, Войцех толкнул дверь и вышел под звездное небо.

Анка стояла посреди двора. Белое платье волнами развевалось на ветру, волосы цвета серебра блестели в бархате ночи. Она покружилась на месте, затем подала ему руку и улыбнулась. Войцех подошел ближе, потянулся к ней, взял ее ладонь и даже не заметил какими холодными были пальцы. Слезы стояли в глазах.

– Что же ты смотришь на меня? - рассмеялась Анка. - Давай потанцуем. Мы так давно не танцевали.

Она призывно сделала первый шаг, и Войцех повел ее, белую сверкающую по двору, закружил в танце среди останков чертополоха. Новые ростки пробивались сквозь землю, рвались в вышину. Анка тихо запела, голос полился над деревней - защелкали ставни, запираясь крепко. Войцех прильнул к жене, уткнулся носом в ее тонкую шею, она запела громче, быстрее, обняла жарче. Прильнула. Запустила одну руку в волосы. В спешке нашла губами его губы. И замахнулась второй рукой, высвободив стальные когти.

Лезвия вошли в его шею, брызнула кровь, платье окрасилось красным. Войцех упал, Анка нырнула за ним следом. Глаза налились алым гневом, лезвия орудовали неустанно. Рот криво изогнулся - по губе скатилась капля крови. По той губе, в которую она вгрызалась когда-то, чтобы молчать.

Только сжав в руках алое сердце Войцеха, она упала сверху на тело мужа и перестала дышать. Мягкий свет, исходящий от нее, понемногу тускнел, пока не исчез совсем, вместе с призрачным образом Анки.

Расцвел чертополох.

Старец неторопливо вышел из бани, склонился над разорванным телом, в котором теперь едва уже можно было опознать Войцеха, и выпростал из его кармана золотую монету. Повертел ее перед острым носом, придирчиво осмотрел в свете луны и хмыкнул:

– Обмануть меня решил, мертвого младенчика подсунуть вместо здорового. Думал у банщика руки коротки - знай в баню париться не ходи. Да не вышло. Не вышло! Нашел я как до тебя дотянуться. Нашел! Жену он уберечь хотел, что мертвого родила. Вот и перехитрил сам себя.

Старец довольно рассмеялся и сунул за пазуху целковый, а после вернулся в баню и свернулся клубочком за каменкой, совсем позабыв про Войцеха.

А в доме тихо сопел младенец.