Целое лето - 2 (Мир входящему) - фрагмент

1.

На четвёртый день, когда взятая с собой и привезённая гостями водка кончилась, а пятилитровую канистру со спиртом Ткач сумел спрятать и не выставить, ударил мороз и пошёл снег. Гости с самого утра быстро, невзирая на могучий бодун, сели в свою шишигу и рванули домой, пока не завалило перевалы. Дениска, Богота и Хвощ продрали глаза, похлебали вчерашнего кислого борща и снова завалились по нарам, а Ткач понял, что больше не уснёт. Он оделся и вышел из избушки. Падал тяжёлый льдистый снег, по Икею с ровным шумом скатывалась шуга. Видны были только подножья ближайших гор, а всё, что выше и дальше, терялось за мутной сероватой завесой.

Похоже, что в ближайшие дни Баркалая можно не ждать…

Баркалай был охотник-промысловик, шулун по национальности, полновластный владелец огромного участка тайги – отсюда и почти до монгольской границы. Богота знал его уже лет двадцать, но только в прошлом году Баркалай дал им разрешение подняться вверх по Икею до безымянных ручьёв в верховье и там порыться в песочке. Привлекло его прежде всего предложенное транспортное средство – иркутского производства «ветродуйка» с мотором от снегохода и пропеллером. Похоже, Баркалай и сам о таком подумывал, но природный консерватизм не позволял ему хвататься за технические новинки. Любимым ружьём его был мосинский казачий карабин ровно столетнего возраста. Хотя, скажем, спутниковые телефоны он оценил мгновенно.

В первый день вверх по течению до следующей Баркалаевой избы забросили его самого и Ваню Звонарёва, зятя Хвоща. А потом со станции приехали друзья и знакомые Баркалая, привезли водку и хлеб, хотели забрать специально для них заготовленную рыбу, полную алюминиевую флягу, в каких раньше возили молоко - но за спешными похмельными сборами рыбу забыли.

Ткач похлопал флягу по ледяному боку, вынул из поленницы несколько поленьев, вернулся топить печь.

Он почему-то с детства любил топить печи. Аккуратно уложить дрова, нащепать лучины тонкой, потом потолще, сунуть в середину. Поджечь и смотреть, как огонёк ползёт, увеличивается, разбегается… Уже лет двадцать он жил в обычной городской квартире, но сноровку не утратил – и удовольствие получал всё то же, детское.

Пламя загудело. Он закрыл дверцу, прикрыл поддувало. Печка в избе была когда-то сложена на совесть, но за многие годы пообилась с углов, чугунная плита треснула. Баркалай только мазал её известью, не решаясь на более основательный ремонт, хотя ему ничего не стоило вызвать сюда хоть одного печника, хоть целую бригаду печников. Всё тот же консерватизм…

Ткач проверил кастрюли. Борщ дохлебали, кашу доели. Надо будет озаботиться насчёт пожрать. Он вышел наружу, набил кастрюли снегом, вернулся, поставил на плиту. Снова вышел. Снег падал теперь бесшумно, мягко, обильно, и был он пушистый, совершенно новогодний. Двенадцатое сентября, да. Здесь была какая-то погодная аномалия: по всей Сибири могла стоять жара, а тут, в серединке Саян, даже среди лета мог долбануть морозец. И наоборот – вокруг зима, снега и метели, а здесь почти весна. Ну, или осень.

Он вернулся в дом. Дениска вдруг оглушительно и страшно захрапел, Ткач подошёл, убрал его руку из-за головы; Дениска мутно посмотрел на него, повернулся на бок.

В кладовке стояли в ряд такие же, как и та, что с рыбой, фляги; в них хранились крупы и макароны – и от мышей, и чтобы потом, когда всё подъестся, было куда заготавливать рыбу. В Икее, в низовьях, водился только хариус; выше, говорят, ловили тайменя и ленков. Вообще-то ловить их запрещалось, и летом даже рыбнадзор шастал туда-сюда, но всё равно – как уследишь? Кроме того, за пороги рыбнадзор подняться не мог, а как раз там, на ямах, водились настоящие монстры. Ткач сам видел, как один такой проглотил белку, неосторожно сидевшую на стволе упавшей через реку сосны. Непонятно было, то ли таймень сразу схватил её пастью, то ли сшиб в воду и заглотил уже там… Это было в прошлом году – тогда показали Баркалаю возможности «ветродуйки» по проходу порогов и шивер. Особенно впечатлил его подъём по пологому, но мощному бурлящему стометровому сливу; вся мощь реки, шириной обычно метров с восемьдесят-сто, втискивалась там в пятиметровой ширины жёлоб…

Ткач сунул руку в одну флягу, вынул пакет гречки. Из другой фляги он достал пачку масла. Покопавшись в третьей, добыл пару луковиц. Тушёнка была в мешке, он взял одну большую банку без этикетки, наугад. Тушёнку закупал Дениска, он понимал в ней толк и знал места.

Снег в кастрюлях уже растаял. Ту, что из-под борща, Ткач оставил на плите, другую оттёр внутри проволочной мочалкой, сходил выплеснул помои, ещё раз протёр нутро снегом, потом налил два ковша принесённой ещё в первый трезвый день ключевой воды. Поставил на огонь. Пересыпал гречку в большую миску, плюхнул ковшик воды, повозил рукой по дну – нет ли камешков. Камешков не оказалось, крупа была без пыли, вода слилась совершенно чистая. Дожидаясь, пока кастрюля закипит, Ткач мелко порубал лук и поджарил его на сковороде в жире из тушёнки. Потом туда же бухнул саму тушёнку. Да, это было что-то крайне приличное, ком плотного мяса, пришлось раздирать вилкой. Запах, завихряясь, поплыл по избе. Ткач покосился на компаньонов; по идее, от такого запаха мужик должен взмывать, как ракета. А вот хрен вам. Только Богота приподнялся, пошамкал губами, повернулся на другой бок и засопел.

За три дня выхлестали бутылок сорок водки и ещё несколько пластиковых баклажек самогона. Это на шесть с половиной рыл – Ткач сразу сказал, что наравне не сможет и будет пропускать. Под малосольного хариуса пилось отменно… Потом Ткач подумал, что выпили, наверное, ещё не всё, поскольку снег и стремительный отъезд прервали процесс. Он пошарил под столом – и действительно, у стены в ряд стояли тяжёленькие полные бутыли из-под «швепса», четыре или пять…

Он залез под стол. Шесть. Оставил одну, остальные унёс в кладовую и спрятал под пустые мешки. Это везлось для Баркалая, ему зимовать.

Закипела вода. Ткач унёс на крыльцо кастрюлю из-под борща, в кашную бросил крупу, закрыл, сдвинул на край плиты. Перемешал тушёнку. Она подрумянилась и пахла совсем уже упоительно. Вскоре забулькала каша; Ткач подождал ещё немного, выскреб в кастрюлю со сковородки мясо и вкусные корочки, перемешал, закрыл, положил сверху свёрнутое полотенце, сдвинул кастрюлю совсем на край, закрыл поддувало и прикрыл вьюшку, чтобы медленнее горело. Вспомнил, что надо помыть вторую кастрюлю. Вышел. Из кастрюли пил медвежонок. Увидев Ткача, он шарахнулся, кастрюлю опрокинул, облился, убежал. Ткач завертел головой: нет ли поблизости медведицы. Обзор был так себе – крытая поленница, забор между нею и избой – чтобы снегом не так заносило, - и сама изба закрывали окрестности на три четверти. Видна была только покосившаяся уборная и склон сопки, поросший тонкими прозрачными лиственницами.

Сжав в руке откуда-то взявшийся топор, он осторожно спустился с крыльца и выглянул за угол – прекрасно зная, что в случае чего никакой топор ему не поможет. Медведей видно не было, но снег чуть поодаль от избы был весь истоптан и изрыт. Там как раз стояла шишига – и, похоже, гости забыли что-то ещё, кроме рыбы… Ткач тщательно прошёлся взглядом по всем кустам, по надбережной полосе, прислушался. Нет, только густой шорох шуги по шивере. Он поднял кастрюлю, обтёр её снегом, вернулся в избу. Только там он понял, что пропотел насквозь. От него самого разило, как от зверя.

Ткач содрал свитер и тельняшку, повесил их на верёвку за печкой. Достал футболку с рукавами, флисовый анорак морковного цвета, переоделся. Сразу почувствовал себя уверенно. Подумал: а не вытащить ли из-под кровати Хвощову «сайгу»? Решил: а вытащить! Чехол за что-то зацепился. Это оказался древний побитый жизнью чемоданчик-балетка. Ткач поставил его на край кровати, вынул из чехла ружьё, проверил патроны в магазине – всё правильно, пулевые. Положил рядом с собой. Поставил балетку на колени, открыл. Несколько перевязочных пакетов, тусклый стерилизатор (внутри звякнули стеклянные шприцы), два десятка плоских картонных коробочек с ампулами, мешочек с пенициллиновыми пузырьками. Ампулы: дибазол, анальгин, димедрол, новокаин, омнопон. Ого. Посмотрел на дату. Лет десять просрочки. С другой стороны, а что всему этому в ампулах сделается? Потом подумал: а как же оно не полопалось от морозов – в этой избе Баркалай зимой бывает нечасто? Наверное, опускает в яму, что вырыта под родником. Естественный термостат, в ней Баркалай держит картошку – прямо в сетках. Наверное, суёт в какой-нибудь водонепроницаемый ящик…

Но никаких подобных ящиков Ткач здесь не видел. Во флягу же балетка не войдёт…

Да пошло оно всё, решил он. Вечно ты цепляешься за мелочи, лишь бы не думать о сложном. А сложное – вот оно.

Почему Баркалай не спустился? Он собирался вернуться сюда на второй день, то есть позавчера. Лодка у него наверху есть, и река между этими избами для неё вполне проходима.

Ну да, у него есть спутниковый телефон – на всякий пожарный. Но у нас-то нет. Вернее, есть, но на счете нет денег. Кстати, надо напомнить Хвощу, чтобы подзарядил – вдруг Баркалай надумает позвонить сам…

Как быть дальше? Взять на ветродуйку три-четыре фляги со жратвой (с «бутером», как говорят в этих местах), сесть вдвоём и отправиться на верхнюю избу? Или дождаться, пока погодная аномалия не придёт к норме – сентябрь же, вы чего там творите? – спустить на воду Баркалаев дредноут – и идти в две лодки?

Или слетать вверх, убедиться, что там всё в порядке, и тогда уже решать? Ветродуйка спокойно пройдёт по шуге… да она и по ледоходу пройдёт.

Снаружи раздался далёкий хруст и скрежет. Ткач оглянулся на спящих, взял ружьё, вставил магазин, передёрнул затвор. Держа стволом вниз и вперёд, открыл дверь, вышел. Никого. Снова скрежет. Он выглянул из-за угла. По реке среди шуги несло плот. Кусок забора на железных бочках. Он цеплялся о камни и издавал страшные звуки. На плоту никого не было. Ткач огляделся вкруговую и вернулся в избу. Отстегнул магазин, вынул патрон из патронника, вставил в магазин – не без труда. Увидел, что Хвощ смотрит на него. Но Хвощ ничего не сказал, повернулся на другой бок.

Каша, надо полагать, подходила. Ткач налил четверть чайника воды, отодвинул кружок-заглушку, поставил чайник дном в самый жар, в огневую мякоть. Ополоснул заварочник, насыпал понемногу сушёного бадана, смородиновых и малиновых листьев, иван-чая, шиповника. Скоро чайник закипел и застучал крышкой. Ткач запарил заварку, поставил кипяток на пол.

С Хвощём они когда-то вместе работали в школе: Ткач вёл физику и математику, Хвощ – физкультуру и ОБЖ. Потом оба уволились, Ткач (видимо, таков был рок фамилии) занялся торговлей тканями, а Хвощ стал делать мебель. На этой почве они снова пересеклись пару раз. Через несколько лет Хвощ познакомил Ткача со своими друзьями, чья мастерская была впритык, стена к стене, с его собственной. Друзья превращали обыкновенный автохлам в ниггерские крутые тачки для всяческих выходцев с гор, а заработав, весело просаживали деньги в походах и экспедициях по горным рекам и пещерам. Крупный мужик с мощными лапищами и детским лицом, за что и звался пожизненно Дениской, был уже формально на пенсии; напарник его, Богота, сильно моложе, двигателист милостию божией, любил называться полным именем: Константин Арнольдович Любо-Боготаевский, - однако мало у кого на это хватало терпения. Первоначально знакомство было чисто деловое – ребятам понадобились технические ткани, которых в свободном доступе не было; Ткач добыл. А потом как-то зацепились. И хотя Ткач не выдерживал раблезианские пьянки, время от времени приключавшиеся (в молодости у него было одно приключение, он всем для простоты говорил, что Чернобыль, хотя это был не сам Чернобыль; печень с тех пор пошаливала), это ничуть никому не мешало; и когда малознакомые собутыльники подступали насчёт подлить и пить до дна, Дениска (обычно именно он) осаживал энтузиаста: мол, пусть пьёт как пьётся, тебя же самого, скажем, не ровняют? И вот уже лет пять Ткач подцыганивал себе отпуск на вторую половину августа или сентябрь (комаров и гнуса мало, клещи тоже перестают свирепствовать) – и отправлялся на долгую рыбалку, или полазить по пещерам, или добыть косулю-кабанчика-тетеревов… Жена не возражала, потому что теперь могла без угрызений совести каждый год ездить в Евпаторию к матери, которая настолько не полюбила когда-то Ткача, что даже никогда о нём не спрашивала…

Ткач открыл кастрюлю с кашей, провёл ложкой. Каша вздохнула. Он снял её с печки совсем, поставил на деревянную лавочку. Наложил себе полмиски, от души добавил масла, потом налил кружку чая, всё оставил немного остыть. Запах был…

Спящие заворочались, но подниматься не стали; может быть, даже не проснулись.

Собственно, по опыту он знал, что где-то ближе к вечеру первым поднимется Хвощ, будет стонать и проклинать своё слабоволие, и вслух уныло завидовать Ткачу и рассуждать о вреде заливного пьянства. Выпьет много воды, полстакана водки, снова ляжет, через час встанет уже нормальный. Потом подскочит Богота, который сном все яды в организме выжег-истребил, и весь как новенький, разве что налетит пару раз на острые углы, и речь его будет резкой и отчётливой, но не о том. Он придёт в себя только после помывки ледяной водой из родника или купания в Икее. И наконец последним, медленно и солидно, сойдёт с ложа Дениска, захочет покурить, поправит здоровье парой стопок – и мощно пожрёт. Что характерно, никто никогда не заходил на второй круг…

Снаружи – с той стороны, где не было окна – что-то обрушилось, загремело. Ткач вспомнил: там, прислонённые к стене, стояли два здоровенных листа оцинкованного железа; из него делали здешние лодки. Это железо привезли в подарок Саньке, Баркалаеву соседу по участку. Он должен был появиться в первый же день, но тоже медлил.

Впрочем, здесь всё происходило не по расписанию, и сроки считались плюс-минус неделя…

По крыше заскребли когти. Похоже, медвежонок не унимался. Это мог быть беспризорник, а из беспризорников – что людей, что медведей – получаются самые отморозки.

Ткач ел кашу и вслушивался в шаги на крыше. Конечно, медведю разметать доски лёгкой кровли – что нам высморкаться, но с крепким бревенчатым потолком он сделать ничего не сможет.

Снова обрушился пласт снега на железо.

Ткач взялся за чай. На этот раз он чётко угадал с пропорциями. Обычно перекладывал липового цвета.

2.

Богота вернулся с реки, побрякивая волосами. Мороз уже был за двадцать, по ногам сильно тянуло. Ткач набил печь новой порцией дров. Дениска нашёл под нарами валенки и теперь сидел в валенках. Он уже созрел для оздоровительной порции водки, но от еды пока отказывался. Хвощ, что странно, не стонал и не жаловался, а был сосредоточенно задумчив – будто не мог вспомнить что-то по-настоящему важное. Или наоборот: вспомнил и теперь не знал, как сообщить эту чудовищную новость…

Богота, набросив на голову ветхий до полупрозрачности малахай, сначала шарил по карманам, потом по своему рюкзаку, потом по Хвощёву. Потом полез на полки, где стояла посуда, керосиновые лампы, банки с чем-то неизвестным, лежали кирпичи-упаковки спичек.

- Ты чего суетишься? – строго спросил Дениска.

- Курить хочу, а всё кончилось, - отозвался, вытянувшись и крутя головой, словно принюхиваясь, Богота. – Серый, у тебя нет?

- Что в карманах было, скурили, - сказал Хвощ. – Там, во фляге, - он кивнул на стену, за которой была кладовка.

- Денисыч?..

Дениска достал сморщенную пачку «Астры», заглянул внутрь. Помотал головой.

- Серый, сходи поищи, а? – попросил Богота. – А то я мокрый и уже остыл…

- Я поищу, - сказал Ткач. – В какой фляге?

- С солью, - сказал Дениска. Он это всё и укладывал. – Ручки изолентой синей обмотаны…

Ткач накинул Баркалаев тулупчик, взял фонарь, зашёл в кладовку. Посветил. Потом вернулся.

- Ребята, - сказал он, - там нет фляги с изолентой.

- Да ну брось, - сказал Дениска. – Я же сам укладывал…

Хвощ поднял голову.

- Мы её погрузили и увезли, - сказал он. – Баркалай просил соль забросить первым делом…

- И курево не вынули, что ли? – Богота стремительно впадал в панику.

Уже было понятно, что нет, не вынули.

- У Баркалая должна махра быть, - сказал Дениска. – Но вот где?..

Обшарили все банки. Вы многих была какая-то измельчённая трава, но махоркой не пахло ниоткуда.

- Здесь-то ему зачем махра? – сказал Ткач, устав от поисков. Ему было легче всех, он не курил. – Он же плашки вываривает в верхних избах…

- Могло остаться, - убитым голосом сказал Хвощ.

- Но не осталось…

- Блин…

Посидели молча.

- А бычки-то хоть остались? – спросил Богота.

Все посмотрели на Ткача.

Он полез под стол, светя фонариком. Там стояла пол-литровая банка из-под огурцов, полная окурков.

- Пляшите, - сказал он, вытаскивая её на стол.

- А-а! – сказал Богота. – Благодетель! Не выкинул, не сжёг!

- Просто не нашёл, - честно сказал Ткач.

Некоторое время Дениска, Богота и Хвощ потрошили бычки и трясущимися пальцами скручивали самокрутки – по две на нос. В банке убыло на палец.

- Дня на три хватит… - с сомнением сказал Дениска.

- Введём пайку, - сказал Ткач. – Я, как незаинтересованное лицо, буду выдавать.

Все кивнули. Понятно было, что эта банка проблемы не решит, а разве что ненадолго отсрочит.

- Я думаю, завтра надо подняться к нижней избе, - сказал Дениска. – Узнать, что там у них, и забрать часть курева. Хотя бы блок.

Богота первым сунул самокрутку в рот, чиркнул затянулся…

- Чёрт, - сказал он, закашлявшись. - Бычки сырые… В банку никто не ссал?

Все с сомнением посмотрели на небольшую банку.

- Рассол, - сказал наконец Ткач. – Ну, что. Сушите.

Готовые самокрутки и два десятка бычков положили на сковородку, Богота остался у печки сторожить – да и сохнуть заодно.

- Мужики, - сказал Ткач, - как мы дальше-то будем?

- Завтра махнём к Баркалаю, - Дениска не отрывал взгляда от сковороды. - А там – как он скажет. Но я не думаю, что мороз надолго. На неделю. Не бывает, чтобы тут он долго держался. А в ноябре наоборот: кругом снега-холода, а вдоль Икея теплынь…

- До ноября мы не досидим, - сказал Ткач.

- Не придётся, - шевельнул плечом Дениска. – Ты, Ткач, не сомневайся. Доберёмся до места и… да всё в порядке будет…

Хвощ подошёл к Боготе, встал рядом.

- Пересушишь, - сказал он.

Богота молча приподнял сковородку, встряхнул. Снова поставил. Теперь оба сверлили её взглядом.

- Готово, - сказал наконец Богота.

Теперь закурили с некоторой настороженностью, как будто знали, что это промежуточное испытание и изделие ещё придётся доводить до ума. Однако же…

- Оххх… - выдохнул Богота. – Ну, слава богу… живём пока.

- Завтра нормальных привезём, - сказал Хвощ. – Утром туда сгоняем, к обеду уже тут будем. Туда надо забросить генератор и металлоискатель…

- Всё равно бычки бычкуем, - сказал Дениска. – Мало ли… Я вон помню, по Унгуту сплавлялись да баллон пропороли и всё утопили. Пожрать на реке всегда наловишь, а без курева реально опухли, пока к людям вышли. На нюх вышли, нюхом определили, что Канский «Беломор»… Так что пока и экономим, и бычкуем.

- Давай пока с тайваньцем разберёмся, - сказал Хвощ.

Тайваньцем называли металлоискатель, поддельный «Майнлаб», который то работал, то не работал. Вернее, он включался и искал металл, но часто не мог определить, что это за металл – слетала настройка.

- Что тут-то искать? – хмуро посмотрел Дениска.

- А я позапрошлый год где-то здесь кольцо обручальное обронил, - и Хвощ продемонстрировал средний палец. – Ох, было мне потом…

- Ну, опробуй, - сказал Дениска. – Только всё сам, ага?

- Да без проблем…

Хвощ разложил на полу детали из двух чехлов – и сразу занял всю избу. Впрочем, довольно быстро подвесил на штангу приборный и батарейный блоки, рукоять, прицепил антенну, надел наушники, воткнул штекер в гнездо, включил питание. И тут же сдёрнул наушники. Пронзительный свист наполнил избу.

- Я же говорил – говно, - бросил Богота. – Зря тащили. Надо было у Стоянова миноискатель взять.

Хвощ пощёлкал переключателями. Свист стих.

- Высокую чувствительность поставил, - сказал он. – А так?..

Он снова надел наушники, поводил антенной над полом. Посмотрел на пульт.

- На железе стоим, - сказал Хвощ. – На рельсах.

- Может быть, - сказал Дениска. – Баркалай что-то такое говорил – что избу сюда откуда-то приволокли. Но я думал, в разборе… а выходит, целиком?

- Откуда тут можно целиком приволочь? – спросил Ткач. – Горы кругом.

- Когда-то, говорят, даже железная дорога была, - сказал Дениска. – И тут вон за поворотом слюдяные рудники заброшенные, и золото завсегда мыли, и изумруды добывали. Купеческий дом Вислогузова, поставщик двора. Изумруды считались индийскими, а на самом деле добывались где-то тут… И всё вдруг забросили – где-то годах в двадцатых. Я много по архивам сидел, пытался понять, что тут произошло. Но так и не докопался.

- Выбрали всё, - предположил Ткач.

- Это было бы объяснимо. Но добыча и золота, и камней даже росла понемногу, а слюды – так вообще утроилась к дореволюционному уровню. Железная дорога работала. В двадцать восьмом даже заказали два паровоза в Швеции. А на следующий год – бац, и всё. Как будто тут ничего не было. Ни приисков, ни рудников. И только после войны дотянули сюда охотхозяйство…

- Действительно, странно, - сказал Ткач.

- Вредительство, - сказал Богота. – Что ещё? Это при Хрущёве велено было считать, что никакого вредительства не было, а всех невинно уконтрапупили.

Хвощ перестал исследовать пол и начал прослушивать стены.

- У меня, между прочим, оба деда и бабка через лагеря прошли, - медленно сказал Дениска. – Все по пятьдесят восьмой. Так что ты мне не говори…

- Я и не говорю, - сказал Богота. – Я не сказал, что всех за дело мели. Я сказал, что потом всех приказано были невиноватыми считать. Всех без разбору.

- Это да, - согласился Дениска.

- Тут и в стенах железная арматура, - сказал Хвощ.

- Потолок проверь, - посоветовал Ткач. Хвощ немедленно стал водить антенной под потолком.

- Ничего удивительного, - сказал Богота. – Если избу волокли целиком, в ней, конечно, должен быть металлический каркас.

- Ну… да… - с сомнением протянул Дениска. – Только зачем он скрытый? Можно, конечно, сварить клетку поверх сруба – спецуёво для транспортировки. Потом разобрать, арматура понадобится. А тут, получается, сруб поверх клетки, да ещё изнутри досками обшито всё… Непонятно.

- Но доски отдирать не будем, - сказал Ткач.

- Да я не предлагал, - сказал Дениска, и понятно было, что именно это он и собирался предложить.

- В потолке тоже, - сказал Хвощ, снимая наушники.

- Можно сказать, Фарадеева клетка, - почесал нос Ткач. – По крайней мере, молнии нам здесь на страшны.

- Ладно, приплывёт Баркалай – спросим, что да как, - рассудил Дениска. – Ты кольцо-то своё будешь искать, искатель?

- А попробую, - сказал Хвощ и пошёл одеваться.

- Там мишка колобродил, - сказал Ткач. – Пойду с карабином постою.

- Ну, давайте. Только не увлекайтесь. И да, мишку не заваливай, а гони, нам он сейчас никак не в жилу…

3.

Проклятый тайванец действительно скверно разбирался в цветных металлах, реагируя на каждую гильзу или донышко. Однако, побродив с полчаса и наковыряв два десятка ямок, Хвощ издал торжествующий крик и вернулся с массивной «гайкой».

- Это что, у тебя такое обручальное? – удивился Ткач, светя фонарём.

- Ну. Машка настояла. В Эмиратах покупали. Вон, видишь, внутри…

Ткач посветил, присмотрелся, но разобрать, что там написано, не смог – слишком мелко.

- Ладно, пошли греться, - сказал он.

- Ага, - согласился Хвощ. – А по-моему, мороз послабже стал, нет?

Ткач посмотрел вверх. Не было ни звёздочки, ни луны. Хотя луна, наверное, ещё не взошла…

- До утра доживём, посмотрим. Может, и растает всё. Если не вызвездит.

- Баркалай говорил, что тут один раз в августе минус сорок было. Духи, мол, вознегодовали. И в тот год соболя не было совсем – нигде… Слушай, Борь, давай я ещё вокруг избы пройдусь, ты не замёрз?

- Пройдись, - сказал Ткач.

Хвощ пощёлкал тумблерами и устремился с металлоискателем наперевес к реке. Пятно света прыгало перед ним. Ткач сузил луч своего фонаря, повёл лучом вокруг. Покрытый снегом бурьян образовывал причудливые фигуры. Всё было неподвижно и странно. Шевеление было только на реке – плыла шуга и небольшие льдины, оторвавшиеся закраин. Возможно, что действительно там, ближе к истокам, уже теплело…

Он стоял, глядя вверх и вперёд, и там, ниже его взгляда, бродил и поскрипывал Хвощ, и вдруг под ногами чуть слышно – вернее, чуть ощутимо – зазвенела земля, тонкий звук прошёл сквозь подошвы, ступни и остановился чуть выше лодыжек, это было непохоже ни на что, хотя нет, что-топодобное возникало в самолётах, когда раскручиваются турбины, но там грубее… полминуты – и всё… но Ткач почему-то понимал, что звук не прекратился, а ушёл в неощутимую область.

Что-то здесь было, под землёй…

Вернулся наконец Хвощ, несколько растерянный.

- Ты знаешь, железо идёт вон от избы – и до самого берега. На глубине метра два или побольше…

- Он что, и глубину залегания показывает?

- Ну да. За это и брали. Зря Денисыч на него наговаривает, рабочий тайванец…

Ткач покивал.

- А ты ничего под ногами не слышал? Будто далеко поезд прошёл?

- Слышал. Но это тут бывает. Тут же всё изрыто под землёй, вот всякие осадки и происходят.

- А. Ну, может быть…

Они вернулись в избу. Дениска и Богота разливали водку по синим гранёным стаканчикам. В избе у Баркалая попадались самые неожиданные вещи, обычно из глубокого прошлого. Объяснимо: когда-то примерно в этом месте стояло село Лепое – с церковью, магазинами, кабаками и весёлыми домами. Старатели спускались сюда отдохнуть. В позапрошлом году Ткач и Богота побродили по тому месту, где оно стояло. Тайга съела всё, и с трудом можно было определить прямоугольники каменных фундаментов…

- Давайте по стопочке, - сказал Дениска. – А то как-то забыли: День танкиста сегодня…

Дениска и Богота действительно были на срочной танкистами, Хвощ отслужил связистом, а Ткач, хоть и выпустился из педа в звании лейтенанта и должности командира мотострелкового взвода, даже ни разу не побывал на сборах. Хотя как раз у него единственного среди собравшихся здесь был реальный боевой опыт – о котором он предпочитал помалкивать. Не из опаски; просто это были воспоминания в основном о страхе. Постоянном, застойном, вонючем страхе. И ничего героического.

- А на второй круг не зайдём? – спросил Хвощ с сомнением в голосе; впрочем, он явно желал, чтобы его переубедили.

- Дык без гостей же, - сказал Дениска. – Нам друг перед дружкой, что ли, выдрючиваться? Хлопнем по паре под горячее, да и спать. Наливайте себе, будьте как дома… Да. И давайте с крыльца не ссать.

- Так вроде бы и не… - сказал неуверенно Хвощ.

- Ты кольцо-то нашёл? – спросил Богота.

- Да! Работает тайваньчик. Во, - Хвощ вынул кольцо и пустил по рукам.

- Круто тебя окольцевали, - сказал Дениска. – А на вид – такая маленькая, худенькая…

Хвощ женился второй раз года три назад, на совсем молодой. Его долго подкалывали – надо полагать, от зависти. Дочь Хвоща была старше её на два года. Девочка, однако же, была с характером. Причём абсолютно не стерва.

- Да ну вас, слова доброго не дождёшься, - Хвощ отобрал кольцо, положил в кармашек рюкзака. – У человека радость, а вы…

- Вот зря ты спрятал, надо было обмыть, - сказал Дениска.

- Не орден, - сказал Хвощ. – Да и обмывали уже, чуть баню не спалили…

Да, баню на даче Хвоща чуть не спалили. Что было, то было.

- Ну, давайте: за тех, кто в танке и кто на броне, - сказал Богота.

Подняли, чокнулись, выпили. Водка показалась Ткачу какой-то пресной. Впрочем, здесь, в тайге, запахи и вкусовые ощущения заметно изменялись. Потом возвращались к прежнему. Наверное, поэтому и каша какое-то время казалась недосоленной.

Второй стаканчик опрокинули за духов здешних мест и недопитые полглоточка стряхнули под стол.

Третий – за оставшихся дома.

Дениска поднял бутылку и вопросительно повёл горлышком. Кивнули все, Ткач подумал и тоже кивнул.

- Я вместо тоста скажу загадку, - Ткач поднял стаканчик. – Дворник напивается в хлам, сапожник – в стельку, пожарный – в дым, палач – вусмерть, столяр – в доску, портной – в лоскуты, кучер – в дугу. А танкист напивается в то, что женщина снимает один раз в год…

- В сиську, что ли? – тут же спросил Дениска.

- Ну вот, - разочарованно сказал Ткач.

- А почему раз в год? – спросил Богота.

- Типа положено, - сказал Дениска. – Раньше за этим строго следили, сейчас – сквозь пальцы. По-моему, даже выходной для этого давали.

- Ничего не понял, - сказал Богота.

- Рентген делали, - сказал Ткач.

- А-а! – сообразил наконец Богота.

- А почему танкист? – теперь не понял Хвощ. – Какие в танке сиськи?

- А сиськами назывались… - начал было Дениска, но тут избу ощутимо качнуло, и раздался страшный глубинный скрежет – будто там, в глубине, сорвало шестерню гигантской коробки передач. Ткач испытал вдруг секундный приступ какого-то заячьего ужаса – уши напряглись, руки сами собой прижались к груди. Внутри стало пусто и слабо. Пролившаяся водка затекла в рукав. Лица друзей вдруг превратились в размытые белёсые пятна с помарками…

Избу затрясло. С полок посыпалась посуда и коробки. Керосиновый фонарь, стоящий на столе, подлетел, накренился, описал круг, снова встал прямо. Дрова за печкой рассыпались. Для полного счастья в печной трубе ахнуло, вьюшка вылетела, за ней – струя сажи. А потом печь трубно взревела, и из щели, где была вьюшка, выметнулся язык малинового пламени. Он задрожал, задрался вверх, мазнул чёрным по потолку и трубе, втянулся обратно. Рёв прекратился. И тряска прекратилась.

Зато погас фонарь.

Тьма обрушилась, как из засады. Где-то вдали светилось багровое пятно раскалённой плиты, из щели между кружками просачивался более яркий свет углей и пламени. Отблески его играли на высоком, выше облаков, потолке. Где-то чуть ниже испускала бурый свет горизонтальная щель, ведущая в какой-то иной, не нашего мира, ад. И ещё по дальней стене ползли и извивались шесть непонятных огненных букв. До них было страшно далеко, и буквы были огромные, выше невидимых в темноте гор…

- Хренасе… - прохрипел Дениска, чиркая спичкой. Спичка загорелась, осветив пол-лица его и пол-лица Боготы. При свете спички он открыл фонарь, эту спичку задул, чиркнул следующей. Зажёг фитиль. Огонёк зачадил и задёргался. Дениска опустил стекло. Огонёк выровнялся снова.

- Что это было? – прокашлявшись, выдавил из себя Хвощ. Сейчас в свете фонаря было хорошо видно, как сверху стекает тончайшая пыль.

- Наверное, порода осела, - потирая нос, сказал Дениска. – Тут ведь всё в дырах, что твой сыр…

- Да нормальное землетрясение, - сказал Ткач. – Балла четыре. Я, когда на Камчатке…

И тут тряхнуло по-настоящему.

4.

Когда Ткач пришёл в себя, то долго не мог понять, где находится: что-то где-то мелко-мелко попёрдывало, а прямо перед глазами то загоралась, то медленно умирала огромная, как на рекламных фотографиях, электрическая лампа. Он видел её чётко, до витков спирали. Казалось, от спирали поднимается дымок. Потом попёрдывание сменилось ровной строчкой, и Ткач понял, что ребята вытащили из упаковки генератор и запустили его. Лампочка теперь горела вполнакала, и вся изба предстала ему в разрухе и запустении.

Упало всё, что могло упасть. Наверное, разошлись доски на потолке – земля была повсюду, а местами даже и мох. Печь дымила вонючим дымом: похоже, что её заливали. И было холодно.

Ткач попытался приподняться и застонал: между лбом и виском будто вбили дюбель. Он лежал на нарах, заваленный одеялами и тулупами. Потрогал рукой. Шишка огромная, но кровь вроде как не шла.

Вошёл Дениска без куртки, в одном свитере. От него валил пар.

- Оклемался? – спросил он. – Ну, слава богу. А то Богота уже начал «крокодила» греть, на станцию тебя везти…

«Крокодилом» они звали свой ЗиЛ-157 – за зелёный цвет и длинный капот.

- А что, я надолго отключился?

- Да как бы часа не на два, - сказал Дениска.

- Ого.

- Тебе чугунком вмазало. Хорошо, что просто боком, а не ребром.

- Да уж…

- Гулю, я думаю, надо проткнуть, дурную кровь спустить. Сразу легче станет.

Ткач ещё пощупал лоб.

- Да, наверное, - сказал он. – Тут под кроватью чемоданчик, в нём всякое медицинское.

- Да только спирт и нужен, - сказал Дениска. – На вот полотенце, прижми…

Спирт у него, похоже, был заготовлен заранее – в стакане. Он плеснул на руки, потом смочил край полотенца, протёр Ткачу лоб – и внезапно ткнул чем-то, тычок был тупой, Ткач ничего не понял, но тут же на полотенце хлынуло горячее.

- Ну вот, - сказал Дениска, защёлкивая то ли шило, то ли стамесочку в ручку своего необъятного «лезермана». – Пока не дави, пусть стечёт. Оно быстро полегчает…

- Ага, - сказал Ткач. Действительно, становилось легче.

- Ты только не вскакивай, а то поведёт, - сказал Дениска. – В общем, лежи, мы сейчас печку в порядок приведём…

- А что с печкой?

- Несколько кирпичей внутрь упало, надо вытащить. Хвощ лестницу да свет ладит… Ладно, раз ты в норме, скажу Боготе, что машину можно не греть.

Он ушёл. Ткач лежал, прислушиваясь к себе и к шумам на крыше. Голове становилось легко – может быть, даже слишком легко. На крыше Хвощ грохотал досками, шоркал чем-то, стучал молотком. Потом он стал ковыряться в трубе. Из вьюшкиной дыры опять летела сажа. Понять, как он вынимает кирпичи, было невозможно. Потом что-то стало карабкаться вверх по трубе и исчезло. Снова возня, и снова кирпич потащился вверх. Наверное, Хвощ накидывал на них какую-то петлю. Так длилось полчаса. Кровь перестала течь, голова сделалась пустой и сонной. Ткач задремал, потом проснулся. Богота собирал вещи с пола. Увидев, что Ткач шевельнулся, он сказал ему: спи, спи, я тихо, - и вышел. Генератор тарахтел уже привычно, а потому почти незаметно. Лампочка горела не мигая. Ткач снова уснул.

Проснулся он уже днём, с тупой головной болью и с ощущением, что в рот нассали кошки. В избе было тепло, пахло правильным дымом, оттаивающими дровами у бока печки и мокрой овчиной. Никого не было, снаружи слышались голоса. Потом застучали шаги, дверь приоткрылась, в клубах пара вошёл Дениска.

- Ну как? – сходу спросил он.

- Да нормально… - Ткач потрогал голову. Там, где была шишка, нащупывалось что-то округлое и мягкое, но совершенно бесчувственное, и через секунду Ткач понял, что это или вата, или марля. Вокруг лба шёл плотно, но не туго намотанный бинт. – Нормально.

- Мы тут что решили, - сказал Дениска. – Сейчас бутер забросаем в «крокодила» и через брод дунем до Цаци, разгрузимся. А вы понемногу с Хвощём соберётесь и пройдёте на ветродуйке туда же. И получится, что до нижней избы Баркалая останется семь километров, и там челночком за шесть-семь рейсов бутер перебросим. А «крокодилу» всё равно где стоять, тут или на Цаце…

Это было то, что Ткач предлагал сделать в первый же день. Но гости догнали, и всё заверте…

- Да, - добавил Дениска. – Пачку старой махры нашли. Ещё, не поверишь, сорок шестого года.

- Круто, - сказал Ткач. – Обёртку не выкидывайте.

- Ни за что… Ты сегодня не работаешь, если хочешь, можешь командовать.

- Могу щи сварить.

- Тогда лучше рыбы нажарь, Богота с утра с удочкой прошёлся…

Полведра хариусов. Ткач провозился с ними минут сорок, снимая податливую чешую и потроша. Это был изыск, хариуса можно жарить и так. Потом налил на горячую здоровенную чугунную сковороду подсолнечного масла, быстро набросал обваленных в муке рыб, посолил. Дождался, когда рыба подойдёт с одного бочка, быстро и аккуратно перевернул. Снова посолил. Едва рыбки помельче начали с хрустом подскакивать над маслом, в сенях застучали подмётки, и в избу шумно ввалились все трое, продолжая отряхивать снег.

- Как вы вовремя, - сказал Ткач, взял миску и стал деревянной лопаткой сгребать туда рыб со сковороды.

- Там у нас жахнуть что-нибудь осталось? – спросил Богота.

- Жахнуть-то вряд ли, а лизнуть хватит, - сказал Ткач.

Он сходил в кладовку и вытащил из-за мешков пластиковую поллитру.

- О! – сказал Дениска. – Клад откопал?

- Ага…

Ткач сел к столу, придвинул стаканы, стал разливать.

- Три танкиста жахнули по триста, - немузыкально пропел Богота, - а механик жахнул девятьсот!

Он поднял стакан на уровень глаз, взболтнул водку, чтобы закрутилась воронкой. Вздохнул:

- Мельчаем.

Он был когда-то именно мехводом и служил в Таджикистане на погранзаставе. Там он подхватил малярию, от которой долго не мог вылечиться.

- Поехали, - сказал Дениска.

Они выпили и начали сосредоточенно поедать хариусов.

Потом Ткач поджарил вторую сковороду рыбы. Полведра закончились.

- Ладно, - сыто сказал Дениска, - мы поехали, а вы нас догоняйте. Лучше в светлое время всё закончить… Хвощ, ты Борьке не давай ничего поднимать, понял?

- Да что я, зверь какой? – отмахнулся Хвощ.

- Слушайте, а ведь на Цаце избы нету, только сараюшка… - начал было Ткач, но Дениска отмахнулся:

- Ну, нету. Ночевать всё одно у Баркалая будем. А уж в крайнем случае в кунге поспим, примус наладим и поспим… ну не успел я печку сварганить, что ж теперь?..

- Да нет, ничего… - Ткач не мог понять, что его тревожит. Что-то тревожило. – Может, не будем разделяться? Ветродуйку на крышу…

- Не разбирая – тяжело, - сказал Хвощ, - а разбирать долго. Да ну, по реке легче. Хочешь, дам порулить?

- Нет, ты опытный…

- Ладно, мы поехали, - сказал Дениска. – Ну… часа три на дорогу уйдёт. Вы минут за сорок проскочите.

- За полчаса, - сказал Хвощ. – Налегке же пойдём.

- Короче, кто первый до Цаци добирается, пилит дрова, жжёт костёр и кипятит чай. А дальше челночим…

Через пять минут застучал и зафыркал мотор «крокодила». Ткач оделся, и они с Хвощом вышли проводить ребят. Брод был метрах в ста ниже по течению. «Крокодил» осторожно пробрался по заснеженной гальке к самому обрезу воды, к заберегам, и захрустел к обозначенным каменными пирамидами воротам.

Шуги, что непонятно, плыло заметно меньше. Изредка попадались небольшие тонкие льдины. Вода, почти чёрная, обильно парила.

«Крокодил» прошёл через ворота, поёрзал туда-сюда, будто не решаясь забираться в ледяную воду, потом зарычал иначе (Богота заблокировал дифференциалы) и медленно и неотвратимо двинулся вперёд. Он почти сразу погрузился по кузов. Вскоре сбоку образовалось что-то вроде длинного сугроба из напирающей шуги – плыла она незаметная, а тут вдруг препятствие… Головой Ткач понимал, что если это и добавляет давления на машину, то совсем немного, но стало страшновато. Особенно когда на середине реки машина погрузилась ещё сильнее и, очевидно, стала слабее цепляться колёсами за дно. Ткачу показалось, что её отнесло на несколько метров. Но потом Богота поддал газу, машина пошла вперёд быстрее, гоня бурун, и через минуту уже выпрыгнула на тот берег, брызнула галькой из-под колёс, перевалила через урез, приостановилась – и покатила к стене леса, в которой имелся невидимый отсюда проём, начало длинной просеки. Ещё с минуту долетал звук мотора, потом и его заглушил шум текущей шуги.

- Ну что, собираемся? – спросил Ткач.

- Чего там собираться, - сказал Хвощ. – Баркалай велел даже дверь не запирать.

- А если медведь?

- На щёколду. А-а… захочет – всё равно войдёт.

Да уж. Медведю эти двери из досок – на один коготок. И не ломают они их только из уважения к хозяевам.

- Вить, - сказал Ткач, - а может, нам сначала до Баркалая подняться, узнать, что там - а уже от него к Цаце спуститься?

- Хорошая мысль, - тут же сказал Хвощ. – Действительно. Чем тут сидеть и пухнуть, так лучше там покурить-почаевать… Поехали!

Через полчаса, вымыв и протерев посуду и убрав со стола, закрыв вьюшку и ставни, затащив в избу генератор, стали одеваться. При движении на открытом катамаране никакая одежда не спасала от продувания, но всё же…

Хвощ приподнял катамаран с носа (отогнав бросившегося помогать Ткача), потом залил полный бак, принайтовал к специальным полочкам две канистры, натянул спасжилет – и вдруг уставился на Ткача.

- Что? – не понял Ткач.

- Жилет твой где?

Ткач попытался вспомнить.

- В будке остался.

- Чёрт…

Они давно между собой решили, что без спасжилета на ветродуйке не ходят. Но вот же ж…

- Ну и куда ты расшнуровываешься? – остановил Ткач Хвоща. – Уж плаваю я всяко лучше.

Хвощ постоял, погонял в голове шарики, махнул рукой:

- Ну что же теперь…

Они уселись на сиденье, укрылись одним тулупом на двоих, натянули и пристегнули ставший жёстким хлорвиниловый полог, надели горнолыжные очки, Ткач замотал низ лица шарфом, а Хвощ раскатал горловину свитера. Переглянулись. Хвощ нажал кнопку стартёра, и с четвёртого «дррр» мотор заработал. Даже на малом газу стало почти ничего больше не слышно. Хвощ с минуту подержал малый газ, потом погонял туда-сюда, потом врубил полный – и катамаран, дёрнувшись, пополз по снегу, стремительно набирая скорость, пронёсся по следам «крокодила» и нырнул в воду. Здесь он чуть-чуть притормозил, но Хвощ понаддал, катамаран выскочил на глиссирование и понёсся по шуге вверх по течению.