Целостная личность

— Я нашёл его.

— Где?

— На Марсе. Колония Кси четырнадцать.

— Далеко забрался… Сам отправишься за ним?

Я кивнул.

— Жду доклад…

Посещение новых колоний — не самое приятное развлечение. Там ещё нет транспортной сети, добираться придётся от ближайшей колонии Ипсилон. На вездеходе, как в древности.

Через четверть часа я уже был на станции, которая встретила меня приятной прохладой и гулом тысяч голосов. Я посмотрел на табло: сегодня столица принимает через терминалы В и Г. Несколько шагов, досмотр, я уже в очереди к терминалу Г. Очередь двигалась быстро, поэтому я скоро оказался перед рамкой и сделал шаг. Короткая вспышка — и я вышел на станции в столице.

— Транспортировка на Марс приостановлена на двадцать восемь минут. Пожалуйста, ожидайте…

Опять строители со своими материалами заняли все мощности. Придётся подождать. Но спустя полчаса терминал открылся. Шаг, вспышка — и я чуть не упал, испытав лёгкое головокружение.

— Осторожнее, помните о гравитации.

Меня подхватила за руку девушка в форме транспортной службы.

— Спасибо.

Я попытался улыбнуться, а девушка тут же забыла обо мне, встречая следующего пассажира. Терминал до Ипсилон-27 расположен в другом конце зала. Жаль, что отсюда не виден купол. Давно я не видел марсианское солнце, сияющее в прозрачных сегментах. Но сейчас не до того…

Терминал свободен, шаг, вспышка — и я почти на месте. Выйдя со станции, я будто оказался в прошлом: прямые улицы, пролегающие между одноэтажными домами из сероватого пластика и какого-то местного материала, много колёсного транспорта, но почти нет людей. И над всем этим — невысокий сегментный купол, рассеивающий голубоватый свет солнца.

Несколько минут пешком — и я у шлюзов, построенных на краю купола. У одного из вездеходов меня ждал невысокий коренастый мужчина за пятьдесят, одетый в потертый комбинезон, с крупными чертами лица и с едва уловимой смешинкой во взгляде.

— Иван, — водитель протянул руку в приветствии.

— Алексей.

Вот и всё знакомство. Я влез в кабину, схватившись за поручень, сел на узкое сиденье, Иван закрыл за мной дверь, занял место водителя. Через мгновение вездеход ожил и приятно заурчал. Ловко управляясь со штурвалом и рычагами, Иван вырулил ко шлюзу, тёмное нутро которого поглотило нас, а через минуту выпустило наружу.

Отсюда Марс выглядел иначе: голубоватое небо, тёмное у горизонта, красновато-бурой грунт, повсюду обломки камней и пыль. Дорога была укатанной, поэтому вездеход ехал плавно. По краям стояли столбики с красными фонарями и указатели с неизвестными мне, но интуитивно понятными пиктограммами.

Часа через два мы подъехали к четырнадцатой. Здесь возвышалось несколько холмов, бока которых поблескивали металлическими заплатками. Между холмов пролегали трубы и колеи от вездеходов. Но ни людей, ни машин нигде не было, а повсюду видны только следы спешно брошенной работы.

Иван подрулил к одному из холмов, взял из-под потолка тангенту радиостанции:

— Кси четырнадцать, говорит транспорт тринадцать восемнадцать с Ипсилон двадцать семь. К вам гости.

Несколько мгновений из динамика доносился только шорох, прерываемый треском помех.

— Мы не ждали гостей, — ответил раздражённый голос.

— Не понял вас.

— Уезжайте.

Иван удивился, мы переглянулись.

— Мне нужно пополнить запас воды, — Иван проговорил это, а сам вопросительно посмотрел на меня. Наверняка, с водой всё в порядке, но мой водитель творчески подошёл к решению нестандартной задачи.

На той стороне с минуту молчали.

— Въезжайте. Высадку пассажиров не разрешаем.

— По какой причине?

— Без объяснения причин.

— Ничего не понимаю… — протянул Иван. — Неделю назад всё в порядке было. А теперь — без объяснения причин.

В стенке холма открылись створки, Иван направил машину в шлюз, а через минуту выехали в гараж. Нас встретил худощавый человек с серым лицом.

— Сколько? — человек говорил торопливо и с опаской смотрел на нас.

— Тридцать литров, — выпалил Иван. — А ещё… — Иван страдальческое лицо. — У нас барахлит санитарный блок.

— Не мои проблемы, — выпалил человек, но затем хлопнул себя по лбу и несколько мгновений помолчал. — Хорошо, я провожу вас.

Мы с Иваном вышли из кабины, дождались, пока человек управится с краном.

— Идёмте.

Человек зашагал к противоположной стене, мы двинулись за ним. Вошли в узкую дверь, спустились по винтовой лестнице вниз, оказались в тускло освещённом круглом зале с рядом дверей. Вошли в одну из этих дверей, прошлись по коридору и, наконец, оказались у комнаты с заветными пиктограммами.

— Сюда.

Иван скрылся за дверью, я остался снаружи, дожидаясь своей очереди. Человек проявлял признаки нетерпения, поглядывал то на меня, то на дверь, притопывал ногой. Нет, уезжать отсюда мне никак нельзя.

— Я с Земли. Я должен встретиться с руководством колонии, — я вложил в свой голос максимум уверенности.

— Это невозможно.

— У меня приказ.

— Не могу помочь.

— У меня будут проблемы…

— Не знаю, чем помочь…

— Мне нужен официальный ответ, что меня не приняли. Подпись начальника колонии или иного уполномоченного лица. И я уеду.

— Я уточню… — бросил человек, тут же побежал по коридору, скрылся за углом, а через несколько секунд вернулся. — Вас пустят.

Тут вышел Иван.

— Куда пустят? — он расслышал только последнее слово.

— К руководству.

— Мне тоже надо, — как-то вдруг произнёс Иван, посмотрев мне в глаза и едва заметно кивнув.

Человека снова заметался, его губы скривились.

— Подождите… — он опять зашёл за угол и тут же вернулся. — Я провожу.

Мы прошли несколькими коридорами, поднялись по лестнице и оказались в круглом зале.

Это он, сомнений быть не может.

— Бенедикт, вот эти двое… — наш провожатый даже склонил голову.

— Ты свободен, Ник.

Мы остались втроём. Какое-то время царило молчание, я рассматривал Бенедикта, а тот смотрел то на меня, то на Ивана. Я сразу узнал его, да и как не узнать, если уже восьмой месяц ищу его. Но… Но есть в нём что-то необъяснимое. Наверняка, это последствия расщепления.

— Ник сообщил, что вам нужен начальник колонии, — проговорил Бенедикт певучим, негромким, слащавым и пронизанным всепрощающей добротой голосом.

Я поймал себя на мысли, что не могу перестать смотреть на этого человека. На его будто наполненные светом глаза, небрежно прикрытые веками, на губы с блуждающей полуулыбкой, на его гладко выбритые щёки, на которых играл здоровый и необъяснимый для этой обстановки румянец, на его сложенные руки с затейливо переплетёнными пальцами, на его… Мне в голову пришло слово «одеяние», иначе эту накинутую через плечо ткань, собранную снизу в подобие юбки, я не могу назвать.

Я попытался сосредоточиться.

— Пётр? — я посмотрел на Бенедикта, пытаясь не замечать его светящихся глаз.

Улыбка на лице Бенедикта дрогнула, а глаза будто померкли. Но это продолжалось одно мгновение.

— Вы ошибаетесь. Я Бенедикт.

— Но чуть больше восьми месяцев назад вы были Петром Мозесом.

— Это в прошлом. Теперь я Бенедикт. Петра Мозеса больше не существует.

В каком-то смысле он прав. Впервые я сталкиваюсь с такими последствиями расщепления. Пётр Мозес жив и даже не впал в кому, не забился в угол от страха, не пытается сбежать, не молит о прощении и не пытается убедить окружающих, что не сумасшедший. Он улыбается, разговаривает и пышет здоровьем.

И зачем-то назвался Бенедиктом.

— Мы это учтём.

— Вы хотели получить подпись…

— Павел… — я перебил его. — Простите, Бенедикт. Мы предлагаем вам собраться.

— Я не понимаю сути вашего предложения.

Кажется, у меня сложилось слишком высокое мнение об умственных способностях Бенедикта. Придётся прибегнуть к стандартному протоколу.

— Вы знаете, кто вы?

— Ах, вы об этом… Раньше я был Петром Мозесом, но теперь я Бенедикт.

— Вы знаете, как попали сюда?

— Я прибыл из Москвы на Центральную, затем на Ипсилон двадцать семь, откуда вездеходом на Кси четырнадцать.

— Что вы здесь делаете?

— Даю людям то, в чём они нуждаются.

— А в чём они нуждаются?

— В добре и любви.

Сюда бы профессионального психолога. А лучше психиатра.

— Вы заставили их бросить работу.

— Нет. Они перестали делать зло планете и избегают страданий. Это их собственный выбор.

— Но пока вас не было, они работали.

— Потому что они не ведали, что творили зло. А потом они узнали о добре и любви и сделали свой выбор.

Круг замкнулся, разговор переливался из пустого в порожнее и обратно.

— Вы помните, как телепортировались?

— Сделал шаг — и я на Марсе, затем ещё один — и я на Ипсилон двадцать семь.

— Это была ваша первая телепортация?

— Да.

Всё стандартно. Кроме того, что Петра Мозеса потянуло на Марс.

— И вы не знаете, что с вами случилось?

— Со мной всё в порядке.

Уникальный случай. Не зря я искал Мозеса так долго. В какой-то момент я даже засомневался: а тот ли это человек? Но он подтвердил свою личность, да и во всём остальном его показания… его слова сходятся с имеющимися данными. И если у него всё в порядке, то я не могу вмешиваться. В сборке он не нуждается. Или расщепление не такое серьёзное?

— Если у вас больше нет вопросов, прощайте.

Бенедикт снова едва заметно улыбнулся, взгляд его оставался всё таким же чистым и незамутнённым.

Я только кивнул и отправился вслед за Ником и Иваном. Через пару минут мы вернулись в гараж.

— Вода заправлена.

Иван залез в кабину, а я посмотрел на Ника.

— Что здесь происходит?

— Ничего… — Ник съёжился, взгляд его забегал по полу, а правая нога нервно задёргалась.

— Почему вы бросили работу?

— Чтобы не навредить планете. Чтобы не делать зло.

— Но вы делаете зло себе, — я решил, что терять уже нечего, — без купола вы будете жить под землёй и ходить в скафандрах.

— Мы сами виноваты…

— Вы сами решили отказаться от работы?

— Бенедикт сказал, что так лучше всего.

Я пытался заглянуть Нику в глаза.

— Он сказал, что так лучше для вас?

— Так лучше для всех. Для нас, для планеты.

— Почему?

— Потому что… Так мы не вредим планете и себе. Мы не рискуем покалечиться или задохнуться. Мы делаем добро для всех и не помогаем распространяться злу. Бенедикт говорит, что кроме добра ничего не должно быть в мире…

— А если вы ослушаетесь Бенедикта? — я положил руку на плечо Нику, пытаясь вызвать его доверие, но тот дёрнулся и отступил на полшага.

— Его невозможно ослушаться. Он не приказывает нам. Он просто научил нас… Бенедикт говорит, что только так мы можем справиться со злом, обитающим здесь.

Я перестал что-либо понимать. Это какое-то средневековье, пропитанное религиозным мракобесием.

— Откуда здесь зло?

— Пришло… — Ник будто заметался, не решаясь продолжить. — За день до Бенедикта. Потом появился Бенедикт и сказал, что мы справимся со злом, если станем добрыми.

— А если вы ослушаетесь Бенедикта, вернётесь к работе или уедете?

— Этого не случится. Потому что Каин…

Ник осёкся, на его лице застыла гримаса страдания.

— Каин? Кто это?

— Я не могу… Не могу говорить, он накажет меня!..

— Здесь только мы с вами, Ник, нас никто не слышит.

Ник почти впал в истерику.

— Он как Бенедикт. Только Каин. И если мы будем делать зло, он накажет…

— Этот Каин, он здесь?

— Да… Он всегда здесь. И я не знаю, кого каждый раз вижу — Бенедикта или Каина…

Ник вдруг отбежал в сторону.

— Уезжайте! Вы делаете зло, вы навлечёте Каина! Уезжайте, прошу!.. И никому не говорите! Не распространяйте зло, мы держим его здесь!..

— Не бойтесь. Мы не сделаем вам зла.

Бросив последний взгляд на этого жалкого человека, я забрался в кабину вездехода. Иван вырулил из гаража, и уже через десять минут мы двигались по пыльной дороге на Ипсилон-27.

На Ипсилоне я связался с начальством.

— Сергей Петрович, здесь что-то не то. Расщепление Петра Мозеса произошло не по стандартному сценарию. Их двое.

Сергей Петрович удивился:

— Поясни.

— Я видел только одного, но уверен, что есть второй.

— По какому принципу произошло расщепление?

— Предполагаю, что по качествам личности и чертам характера.

Сергей Петрович присвистнул.

— Он отказался от сборки, но оставлять его там нельзя. Я видел людей, живущих на Кси четырнадцать, и они…

Я помолчал, подбирая слова.

— Что они?

— Они несчастны. Я видел только одного, он напуган и подавлен, постоянно твердит о добре и не сотворении зла.

Сергей Петрович понимающе кивнул. Затем он испытующе смотрел на меня несколько секунд и, наконец, произнёс то, о чём мы оба думали, но я так и не озвучил:

— Если их двое, то сборка невозможна.

— Да.

— Оставайся там. А мы тут подумаем.

Сергей Петрович отключился, а я в задумчивости смотрел на пустой экран. Как же не повезло тебе, Пётр Мозес, что ты оказался не просто одним из десяти миллионов, для кого первая телепортация завершается расщеплением, но ещё и тем, у кого расщепление пошло по неизвестному сценарию!..

Центр всё решил быстро: на Марс прибыла группа, с которой я вновь отправился на Кси-14. Но я решил вновь поговорить с Бенедиктом.

— Кси четырнадцать! Говорит транспорт тринадцать восемнадцать…

В динамике слышны помехи, усиленные недалёкой песчаной бурей.

— Зачем вы вернулись?

— Поломка. Нужна помощь...

Створки шлюза открылись. Мы снова оказались в гараже, где появился и Ник — ещё более нервный и напуганный.

— Я просил вас!..

— Я хочу встретиться с Бенедиктом.

— Это невозможно.

— Если это не случится, то совершится зло. Вы не должны содействовать злу, — я, отбросив моральные принципы, решил надавить на несчастного обитателя этой колонии.

Ник лишь скривился, отошёл в сторону, произнёс несколько неразборчивых фраз и вернулся.

— Пройдёмте…

Знакомыми коридорами и лестницами мы поднялись в зал, где нас уже ждал Бенедикт — всё с той же улыбкой, светящимися глазами и абсолютной безмятежностью.

И он снова ни о чём не спросил, а просто смотрел на меня. Но теперь я понимал, почему он не задаёт вопросов.

— Бенедикт, я знаю о вас и о Каине.

— Я не делал из этого тайны.

— Но вы об этом и не рассказали. А это всё меняет.

— Это ничего не меняет.

— Вы не понимаете. До входа в терминал восемь месяцев назад вы были Петром Мозесом, а на выходе на Марсе вас стало двое. И ещё несколько ваших частей раскидало по всей системе. Моя задача — собрать и вернуть Петра Мозеса.

— Это вы не понимаете. Тогда я был один, а теперь нас двое. И мы не можем снова стать одним.

— Это возможно. У нас есть оборудование для сборки, вы снова будете единой личностью, — я заставил себя безбожно врать.

— Мы не согласны на это.

— Вы?

— Я и Каин.

— Я вижу только вас.

— Он может появиться в любой момент.

— Я хочу поговорить с ним.

Бенедикт ничего не ответил, а лишь прошёлся мимо меня, о чём-то раздумывая.

— Он опасен.

— Я справлюсь с этим. Встреча с ним нужна для нераспространения зла.

Моя апелляция к добру и злу снова сыграла. Я начал понимать поведение Бенедикта и был уверен, что он не сможет отказать.

— Хорошо. Он сейчас будет здесь.

— Я должен говорить с вами обоими.

— Я не могу ответить вам отказом, но я не могу находиться с ним рядом. Сделайте свой выбор.

Я понимающе кивнул. Бенедикт удалился, выйдя в одну из дверей у стены, и в то же мгновение через дверь в противоположной стене вышел… он же. Но я тут же понял, что это и есть Каин: его взгляд был острым, в нём сверкали красные искорки, он проникал в мою душу и больно цеплялся в ней за какие-то тёмные лоскутки. Мне стало не по себе, я постарался отвести взгляд, но не смог. Несколько мгновений спустя Каин сам разорвал этот контакт, позволив мне говорить.

— Вы Каин?

— Да.

— Вы часть Петра Мозеса?

— Бенедикт всё вам рассказал.

— Вы слышали наш разговор?

— Мы всегда знаем слова и мысли друг друга.

— Но я всё же повторю, что предлагаю вам сборку.

— Я отказываюсь. Мы отказываемся.

Итак, ситуация патовая. Они оба и слышать не хотят о сборке.

— Почему? — вдруг слишком резко спросил я, вглядываясь в лицо этого человека.

— Потому что это убийство.

— Его ответ будто разорвал нить разговора, который я уже прокручивал в голове.

— Сборка будет означать убийство Бенедикта и меня. Мы не пойдём на это.

— Я не понимаю…

— Вы выглядите умным, — Каин обошёл меня, окинув взглядом с головы до ног, — но не понимаете таких простых вещей.

— Вас расщепило, а моя задача — собрать вас.

— Нас двое, и мы оба хотим жить.

— Но расщепление привело к гибели Петра Мозеса…

— Это ошибочное суждение. В каждом из нас осталась часть Петра Мозеса, его воспоминания, его мысли. Каждый из нас — и есть Пётр Мозес. Но нас теперь двое. А вы хотите убить нас.

Я с ужасом осознал, что в словах Каина есть рациональное зерно. С одной лишь поправкой: Бенедикт и Каин — только части личности Петра Мозеса. Но Бенедикт вобрал все положительные качества и черты характера, а Каин — все отрицательные. Бенедикт — воплощение абсолютного добра, а Каин — воплощение абсолютного зла, которое живёт каждом из нас…

— Нет, — уверенно ответил я, глядя в глаза Каину, — каждый из вас не Пётр Мозес. Каждый из вас получил только часть его качеств.

— Вы хотите сказать, что мы… Неполноценны?

Именно так я и подумал, но озвучить это не решился. Я начал понимать поведение обитателей колонии Кси-14: тяжело взаимодействовать и что-то доказывать тому, у кого есть ограниченный набор качеств. А если это абсолютное добро и абсолютное зло…

— Нет. Я хочу лишь сказать, что вам нужна помощь.

Каин безо всякого удивления посмотрел на меня, и теперь я понял, что ему, как и Бенедикту, любознательность и удивление не достались. Эти качества сейчас лежат в моём кабинете.

— Нам не нужна помощь. Оставьте нас. Пока мы с Бенедиктом здесь, не произойдёт ничего плохого.

А вот благоразумие, кажется, досталось именно Каину. И это сдерживает абсолютное зло.

— Я понимаю вас.

— В таком случае прошу покинуть колонию.

— Не могу. У меня есть ещё тринадцать частей Петра Мозеса.

— Они нам не нужны.

— Без них вы ещё сильнее отдаляетесь от этого человека.

— Это неважно.

Я помолчал. Разговор ни к чему не привёл.

— Хорошо, я оставляю вас.

— Вы благоразумны.

Я сделал всё, что мог. Теперь дело за рабочей группой.

Через пять минут всё закончилось. И я не удивился, эти двое, лишённые страха, мужества и любознательности, не сопротивлялись и не задавали вопросов. А просто стояли и смотрел на нас. Бенедикт — всё тем же светящимся взглядом, полным доброты, а Каин — взглядом, наполненным всё пожирающей злобой. И ничего не ждут. Потому что лишены самой способности томиться и предугадывать свою судьбу.

— Бенедикт и Каин, — нехотя начал я, — в вас обоих живёт личность Петра Мозеса, но и каждый из вас в результате расщепления стал отдельной личностью. Мы не вправе подвергать вас сборке, так как для вас это равносильно гибели. Но и в таком виде оставить вас мы не можем. Простите меня, Бенедикт, но абсолютному добру нет места ни на Марсе, ни на Земле, ни где-либо во Вселенной. И простите меня, Каин, но абсолютное зло тоже не может разгуливать по свету.

Эти двое продолжали молчать, и чем дальше, тем больше напоминали мне пластиковых кукол.

— В связи с этим вы будете направлены на Землю в наш институт, где будет произведена частичная сборка, и где вы будете оставаться под наблюдением.

Бенедикт и Каин ничего не ответили. Но я уже не спрашивал их мнения. Осталось выполнить предусмотренные формальности, получить подписи и отправиться домой.

К счастью, повторное расщепление исключено, поэтому обе части Петра Мозеса были отправлены на Землю обычным путём. Они без каких-либо проблем телепортировались, но все, кто оказывался рядом, отмечали что-то странное и даже пугающее в этой паре. Между ними будто постоянно происходила невидимая борьба, порождающая негативом поле, и я пришёл к заключению, что их решение всегда держаться поодаль друг от друга следует принять во внимание.

В институте мы столкнулись с вопросом: какими качествами наделить каждую из частей Петра Мозеса? Если бы существовал только Бенедикт — о чём я и предполагал с самого начала — то он получил бы все качества и обратился в Петра Мозеса. Но сейчас существует две личности, и какой из них дать, например, любознательность, а какую наделить смелостью или эмпатией? Ведь добро без скромности, оптимизма или любознательности может стать источником зла. А зло, лишённое эмпатии или лени, может привести к катастрофе вселенского масштаба.

— Да, Пётр Мозес, задал ты нам задачку…

К счастью, я уже не участвовал в этом процессе. Я простой оперативный работник, а моральными вопросами пусть занимаются специально обученные люди — психологи, философы, педагоги… Но и они, как я слышал, всё ещё не разрешили дилемму Бенедикта и Каина. И я очень надеюсь, что мои коллеги действительно ищут ответ, а не ждут, пока эту задачу решит само время…