Цена беспечности

Есть старая, избитая истина, и поговорки отражающие ее, что великие знания ведут к великим бедам. «Во многой мудрости много печали», «Меньше знаешь — крепче спишь». Мы повторяем их, не вдумываясь в тот леденящий, первобытный ужас, что их породил. Все это мол чепуха, пока не проверишь на себе. Я проверял. И теперь я знаю, что эти поговорки — не метафоры, а предупреждающие знаки на краю пропасти, в которую я свалился.

Я был рожден в достатке, в семье, где вопрос денег не стоял никогда. Следствием этого, как это часто бывает у отпрысков состоятельных родителей, стала всепоглощающая, экзистенциальная скука. Путешествия, которые для других были событием жизни, для меня были сродни походу за сигаретами. Захотел — поехал. Лондон, Тибет, руины Ангкора... всё это быстро наскучило, стало пресным, как и любое легкодоступное удовольствие. От этой скуки бытия я обратил свой взор к потустороннему. Не из веры, нет. Из желания пощекотать нервы, ощутить некую исключительность в нашем до тошноты материальном мире. Мои путешествия обрели цель: древние храмы, запретные святилища, пыльные манускрипты. В среде таких же, как я, праздных искателей острых ощущений, я стал своей фигурой. Именно это, а также щедрые «пожертвования», открыли мне двери в то, что должно было оставаться наглухо закрытым — в особый архив Мискатоникского университета в Аркхэме.

Архив Мискатоникского университета в Аркхэме, штат Массачусетс. Одно это название вызывало у меня трепет. Еще полвека назад простым смертным, даже богатым, путь туда был заказан. Люди, хранившие те тайны, относились к ним... ответственно. Но наступил век цифровизации и повальной продажности. Тайны стало хранить сложнее, да и желающих поубавилось. Нынешние хранители оказались беспечны. Тут подмазал, там проплатил, здесь намекнул на щедрый грант для кафедры — и вот я уже сижу в пыльном, пахнущем вечностью крыле библиотеки. Листаю то, что человеческий глаз не должен был видеть.

Я читал «Пнакотические манускрипты» с их сновиденческими кошмарами. Я вдыхал пыль «Книги Эйбона». Я изучал омерзительные пахнущие трупным тленом и черной магией откровения «Таинств Червя». И, наконец, я держал в руках Его, то самое рукописное чудовище - «Некрономикон» безумного араба Абдула Альхазреда. Я не просто читал. Я сканировал. Я фотографировал страницы своим смартфоном, совершая цифровое кощунство, которого не могли предвидеть древние хранители. Я впитывал информацию как губка, я был пьян от этого знания, не понимая его сути.

Вернувшись на родину, в свое родовое гнездо, я решил, что нашел лучшую в мире игру. Я организовал «культ», квазирелигиозную компанию из таких же, как я, богатых пресыщенных бездельников ищущих острых ощущений. Мы практиковали ритуалы, читали заклинания из скопированных текстов. Мы не верили, не вникали в суть. Мы просто весело проводили время. Мы смеялись, когда произносили древние имена. Мы думали, что играем. Это как с наркотиками. Ты пробуешь, уверенный, что в любой момент можешь остановиться. А потом понимаешь, что уже не ты контролируешь свою жизнь. Проведя ряд ритуалов, мы уже не могли остановиться. Мы не хотели. То, что мы призывали, сперва невидимое и неосязаемое, вкусило плоды наших дилетантских молитв. И оно жаждало большего.

Следствие назвало это массовым суицидом на почве увлечения оккультизмом. Но то, как они это совершалось, не поддавалось объяснению.

Первым был Эштон. Его нашли в его пентхаусе. Он вырезал на всем своем теле, тончайшим скальпелем, непонятные слова. Последняя фраза была вырезана у него на спине. Медики заключили, что он сделал это сам, обеими руками, вывернув суставы так, что это привело бы к необратимому параличу. Но он как-то смог закончить.

Вторым был Баррет. Его обнаружили в лесу. Он вскрыл себе живот, привязал свои же кишки к дереву и медленно ходил по кругу, разматывая себя, как клубок или как паук плетущий адскую паутину. Другие органы он аккуратно вынимал и насаживал на ветки, словно жуткие новогодние украшения. На коре каждого дерева он ногтями и пальцами стертыми до костей выцарапал ту же фразу.

Третью, леди Кроули, нашли в ее особняке. Она полностью срезала с себя всю кожу, нарезала ее на аккуратные ленты, и из этих кровавых лоскутов выложила на стене надпись. Ту самую. Экспертиза не смогла объяснить, как она прожила достаточно долго, чтобы закончить работу. На надпись ушла вся кожа леди Кроули. Ее сердце билось ещё долго после того, как тело стало одним только мясом.

Четвертый, Дэвис, был найден на пустой автостоянке. Он ползал по асфальту, раз за разом вскрывая себя ржавым куском метала и собственной кровью выписывал гигантскую, повторяющуюся мандалу из тех же слов.

Пятый, Эллери, залез голым на громоотвод своего загородного дома и насадил себя «на кол». Соседи не слышали криков. Предсмертная подготовка была чудовищна. Следствие установило, что перед этим он анально и перорально влил в себя несколько литров технической смазки и обильно смазал ею же шпиль. Видимо, чтобы сползти по нему до самого основания. К утру, когда его нашли, металл полностью прошел сквозь его тело, вытолкнув внутренности через рот. Смерть должна была наступить мгновенно, но он прожил достаточно долго, чтобы совершить это "падение". К его груди гвоздями была прибита деревянная табличка с той же надписью.

«K'thn-y'ga y'nath-l'geh»

Эту фразу лингвисты, привлеченные следствием из того же Мискатоникского университета, смогли расшифровать. Она означала: «Он идет за тобой».

Естественно, полиция вышла на мня. Я был связующим звеном, главным подозреваемым и потенциальной жертвой одновременно. Но на момент каждой смерти у меня было железное, неопровержимое алиби. В нашем материальном мире никто не поверил в потустороннюю хрень. И что самое страшное, после смерти Эллери все прекратилось. Со мной ничего не происходило. Для полиции дело было закрыто. Для меня — оно только начиналось.

Если их смерти были стремительным и кровавым актом, то моя участь оказалась иной, куда более изощренной. Каждый день стал мучением. Сперва были сны. Навязчивые, гиперреалистичные сны о «Черном человеке», который идет за мной по невозможным, неевклидовым городам из черного базальта. Каждую ночь он был немного ближе. А потом сны исчезли. Я больше не видел «Черного человека» во сне. Я стал видеть его наяву.Сначала это было просто чувство. Перманентное, липкое ощущение слежки, взгляда в спину. Постоянное, неумолимое. Затем — мелькание в периферии зрения. Тень, скользящая за углом. Образ, исчезающий в толпе. Мимолетный темный силуэт.

Мир начал странно реагировать на мое присутствие. Под окнами моей спальни рос старый вяз. Гомон птиц в его кронах порой был невыносим. Но не настолько, насколько невыносимой становилась резкая тишина, воцарявшаяся, стоило мне пройти мимо. Птицы мгновенно замолкали и провожали меня десятками, а то и сотнями зловещих глаз-бусинок, пока я не скроюсь из виду. Мой любимый пес, золотистый ретривер, перестал подходить ко мне. Он не рычал, не боялся. Он просто смотрел на меня чужими глазами, тихо скулил и уходил. А на ветке вяза напротив моего окна поселилась ворона. Она просто сидела там, день и ночь, слегка наклонив голову и приоткрыв клюв, и непрерывно, беззвучно смотрела на меня.

Я обратился к лучшим психиатрам. Моя семья могла это позволить. Вердикт: здоров. Я тайно искал медиумов, экстрасенсов. В лучшем случае они брали деньги за бесполезный ритуал. Но те немногие, кто, казалось, действительно «был в теме», либо отказывались наотрез, бледнея при первой же встрече, либо просто сбегали посреди сеанса.

Отчаяние усугубилось, когда я понял, что мое бытие стирается. Люди стали меня не замечать и забывать. Не специально. Сначала прислуга перестала здороваться, пока я сам не окликну их. Затем и родные. Они разговаривали со мной неохотно, глядя сквозь меня, будто я — досадная помеха. Я перестал быть для них кем-то существующим, будто я нарушал правила мира, в котором мне больше нет места, стал призраком в собственном доме.

Я пытался покончить с собой. Несколько раз. Но что-то блокировало тот самый, последний импульс. Я не мог заставить себя нажать на курок. Я не мог шагнуть с крыши. Не только жизнь, но и смерть перестала мне принадлежать.

Я осознал. Я был не жертвой. Я был блюдом. Тщательно маринуемым, выдерживаемым продуктом. А некий потусторонний кулинар наблюдал и оценивал степень готовности, не позволяя «продукту» испортиться раньше времени.

Окончательно меня сломил вечер, когда вся семья собралась за ужином. Меня не позвали. Обо мне просто забыли. Я спустился в столовую. Мать, отец, моя сестра... они посмотрели на меня так, как смотрят на внезапно вошедшего с улицы незнакомца. Что-то во мне сломалось.Тогда я закричал. Я громил комнату, рвал скатерть, бил посуду. Они вызвали полицию и санитаров. Меня скрутили, облачили в смирительную рубашку. Никто из родных не вышел на крыльцо и даже не взглянул на меня в окно. Я видел их. Они снова сели за стол и продолжили ужинать. Они даже смеялись. Я был безвозвратно вычеркнут из их жизни.

Психиатрическая лечебница стала моим последним пристанищем. Там меня приковали к каталке и пичкали лекарствами. Я лежал «овощем». Но даже это было в радость — кто-то еще приходил, делал мне уколы, как-то реагировал на меня. Но и это закончилось.

В один из дней санитар вез меня по коридору. То ли он отвлекся, то ли просто по небрежности, он закатил мою каталку в какую-то старую, пустующую палату. Просто толкнул, как тележку в супермаркете, и ушел. Он не вернулся. Не по злому умыслу. Он обо мне забыл, как и все в лечебнице. Я слышал, как кто-то, проходя мимо, закрыл дверь снаружи. Видимо просто дверь мешала пройти, даже не заглянули внутрь помещения. Позже я увидел, как к двери придвинули что-то тяжелое — шкаф или стеллаж. Последний мостик с миром был перерезан.

Я лежал в пыльной комнате, покрытой старым, пожелтевшим кафелем. Солнечный свет лениво проникал через маленькое матовое окно на стене под потолком. Я мог считать дни. И этот же свет неохотно освещал темную фигуру, стоявшую в углу. «Черный человек». Он был здесь. Немногие солнечные лучи, проникающие в помещение, поглощались им как свет черной дырой.

Он шел ко мне. Но так медленно, что можно было подумать, будто он стоит на месте. Но я знал. Он приближается. Дюйм за дюймом. Не торопясь. Маринуя меня, словно блюдо, которое требует времени… созревания. Как эстет, смакующий время перед трапезой. Я молил о смерти. «Подойди же ты, черт тебя возьми! Прекрати мои страдания!» — вопил я в мыслях. Но нет. Я лежал день за днем. Неделя за неделей. Месяц за месяцем. Я покрывался пылью, тело превращалось в сухую оболочку, но не умирало.

Я бы закричал, но не мог, я бы задергался в истерике но не мог. Я даже не мог повернуть голову или отвезти взгляд. Все что мне оставалась это наблюдать за бесконечной неизбежностью полными ужаса и слез глазами. «Черный человек» продолжал свое бесконечно медленное приближение.

Из отчета о вскрытии (Дело № 451-Б)

...были вызваны в заброшенное здание психиатрической лечебницы (закрыта 15 лет назад), готовящейся к сносу. Рабочие обнаружили замурованную и заставленную шкафом дверь. В комнате обнаружена каталка с прикованным телом. Тело мумифицировано ввиду длительного нахождения в сухом, изолированном помещении.

Необычным является то, что глазные яблоки покойного оказались в нетронутом и нетленном (описаны как «влажные») состоянии. Они были повернуты в сторону одного из углов комнаты.

Последующее вскрытие показало, что тело пролежало в помещении не менее 15 лет. Необъяснимым остается наличие в сохранности головного мозга. МРТ показало остаточную мозговую деятельность, что с медицинской точки зрения является невозможным.

Идентифицировать личность не удалось. Тесты ДНК не дали совпадений ни с одной базой данных, что свидетельствует либо о системной ошибке, либо об отсутствии каких-либо живых или умерших родственников, что само по себе является статистическим абсурдом. Будто этот человек никогда не существовал.

В еще большее замешательство следствие вогнала надпись, выцарапанная, очевидно, ногтями на металлической раме каталки. Расшифровка привлеченным экспертом-лингвистом из Мискатоникского университета показала, что надпись гласит:

«K'thn-y'ga y-h'naa» что можно перевести как "Он пришел за мной".