Цена дочери

Старуха шла, сгорбившись под тяжестью своей ноши. Древняя, как само зло. Тяжело шагала, опираясь о грубо вырезанную клюку.

Крупная капля упала с ветки прямо на кончик длинного крючковатого носа. Нос зачесался, и старуха, сделав пару вдохов, громко чихнула. Напуганные звуком птицы взлетели со своих насиженных мест, загомонили и, всколыхнув ветви раскидистых крон, обрушили на землю водопад сверкающих бирюзой капель. Густая чаща старого леса наполнилась холодным переливчатым звоном.

Старуха промокла. Покорно вздохнула. Остановилась и, пригрозив незадачливым пичугам искривлённым в суставах пальцем, продолжила свой путь.

Птицы, словно устыдившись своего поведения, затихли, и лес снова погрузился в чуткую тёмную дрёму.

Тропинка, по которой шла согбенная старуха, петляла между высокими стволами сосен. Собственно, тропинкой её назвать было сложно — всё заросло травой и подлеском. Но старуха знала её. Тропа была выжжена в памяти.

«Однако давненько я здесь не хаживала», — подумалось ей, и она сделала ещё пару шагов вперёд.

Могучие исполинские сосны, скрипя, втягивали обратно под землю узловатые корни, уважительно пропуская старуху, чтобы, не дай Древние Боги, не зацепилась да не уронила свою драгоценную ношу.

Холщовый мешок на спине старухи тем временем запищал и слабо затрепыхался.

Старуха крякнула и, собрав последние силы, подбросила мешок, устраивая его поудобнее на хрупком костлявом плече.

Мешок икнул и замолчал.

Старуха мысленно вернулась к произошедшему утром.

— Матушка, — упала ей в ноги молодая ещё женщина.

Старуха, только что вышедшая из избушки, от неожиданности вздрогнула и сделала шаг назад, чуть не упав через порог обратно. Здоровенный чёрный кот, лениво вышедший на необычные звуки вслед за хозяйкой, зашипел, когда она наступила ему на лапу.

Одежда разорвана, лицо исцарапано, простоволосая и босая, она лежала перед ней то ли в мольбе, а то ли в изнеможении, почти бросив к ногам старухи маленькое немощное тельце со слипшимися от пота светлыми кудряшками.

Старуха недоумённо моргала, рассматривая странную незваную гостью — первую за много-много лет с тех пор, как она провела черту между собой и человеческим миром.

Кот задрав пушистый хвост обошёл вокруг и тоже с удивлением принюхался к склонившейся в поклоне женщине.

— Матушка, — женщина собрала последние силы и снова заговорила, — помоги.

— Что хочешь сделаю для тебя, спаси мою Аришку. Умоляю тебя.

— Ой, всё ли? — проскрипела старуха, пытаясь осознать размер свалившихся в виде этой просительницы на её голову проблем.

— Всё! — подтвердила женщина, — любую цену заплачу.

—Матушка, не жить мне без неё. Одна она у меня осталась. Как сгинул-то отец ихний в лесу, так и жизнь моя кончилась. Трое их было-то. Зимой двое младшеньких умерли — сгорели свечками сыночки мои, тихо так. И не плакали… молча. Словно и не страдали, — тихо говорила женщина, страшная в своей обречённости.

— Всё… — снова повторила задумчиво старуха.

— Матушка, хоть съешь меня, только спаси доченьку мою, — подползая на коленях ближе, просила молодая мать.

— Кха… — старуха поперхнулась.

На сытой чёрной морде кота, уставившегося на пришлую женщину, застыло неподдельное изумление. Он аж рот приоткрыл, да так и остался стоять.

— Тьфу на тебя, окстись, — в сердцах сплюнула старуха и, чуть помедлив, обратила взор пронзительных глаз на тельце ребёнка. Малышка лет четырёх, худенькая совсем, кожа белая, тонкая, вся в красных пятнах. На худых щёчках лихорадочный румянец горит огнём. Дышит коротко со всхлипами. В маленькой груди что-то клокочет. Из носа медленно стекает тонкая струйка крови.

— Ну так хоть душу забери, — ломая руки, воскликнула несчастная мать.

— На кой мне душа твоя сдалась? Ты как нашла-то меня, дочка? — спросила древняя старуха и, хрустя суставами, присела перед двумя нежданными гостями.

Услышав хруст, молодая женщина вздрогнула всем телом и зажмурилась.

Старуха удивлённо посмотрела, моргнула пару раз. Потом хлопнула себя ладонью по лбу, вспомнив ходящее среди людей поверье про костяную ногу. Тихо улыбнулась невесёлым воспоминаниям о том времени, когда она ещё пыталась жить с людьми. Затем коротко тряхнула головой, отогнав лишние мысли.

Протянула морщинистую руку, покрытую кожей, напоминающей коричневую кору дерева, и, цепко взяв женщину за подбородок, приподняла её лицо, заставив смотреть прямо себе в глаза.

Покрасневшие, потерявшие от горя свет, голубые глаза матери встретились с тёмно-карими глазами старухи. Молодая женщина замерла, словно голубка, глядящая в лицо своей смерти. Не в силах отвести взгляд, она увидела, как расширились зрачки у старухи и в её тёмных пронзительных глазах заклубилась тьма.

— Слушай меня, дочка, и решай. Времени у тебя нет, — заговорила низким, странно чистым голосом хозяйка. — Дитя уже у самой грани, я чувствую.

Женщина задрожала.

— Мне не нужна твоя душа, как и ничья другая. И пища моя всё больше коренья да ягоды.

Старуха распростёрла вторую руку над девочкой. Та судорожно боролась за каждый вдох.

— Цена будет иной. — Она вгляделась в огромные, полные мольбы голубые глаза. — Твоя память. Ты навсегда забудешь дочь. И всё, что с ней связано. — Раз!

— Твой род. Ты ещё молода, и у тебя будут дети, но ты никогда больше не родишь дочь. — Два!

Голос старухи звучал набатом в ушах несчастной. Она дёрнулась. Но рука держала её подбородок крепко.

— Решай. Дитя уходит.

Лицо девочки уже налилось синевой.

И женщина, крепко сжав пальцами холодную, уже почти не живую, руку дочери, выдохнула в лицо старухи одно единственное слово:

— Да!

Из её глаз брызнули слёзы.

Протянутая над головой ребёнка рука опустилась.

Мир дрогнул.

Лес замер и потемнел. Неестественная, абсолютная тишина накрыла мир. Время остановилось…

Мгновение, а может быть вечность. Кто знает?

Старуха аккуратно сложила с плеча мешок перед стволом огромного дерева. В мешке что-то обиженно вякнуло.

Устало наклонилась и вывернула из него маленький лохматый ком, оказавшийся девочкой — худенькой, словно веточка, грязной, в изорванной старой дерюжке. Девочка села и подняла голову, и щурясь от света, с изумлением уставилась яркими зелёными глазами на исполина. В приоткрытом от удивления рту обнаружилась щербинка.

Принёсшая её старуха поклонилась и отошла назад, оставив девочку сидеть перед деревом.

Через пару ударов её сердца земля дрогнула, и тяжёлые узлы корней потянулись к девочке, сплетая вокруг неё подобие кокона. Ветви кроны изогнулись и хищно ринулись вниз.

Старуха не сознавая, что делает чуть подалась вперед.

Но дерево замерло, словно напряжённо всматриваясь в ребёнка.

Старуха на краю поляны напряглась в ожидании.

Ветви снова дёрнулись, схватили девочку и взметнули вверх.

Старуха в ужасе застонала. Зажмурилась.

Неужели снова? Снова не та?

Она больше не выдержит. Сил почти не осталось.

Детский смех, раздавшийся откуда-то сверху, заставил её открыть глаза и посмотреть вверх.

Ветви кроны обвили девочку ласково, словно руки матери, и, покачивая, опустили на землю к ногам древней старухи, признавая её право на преемника.

Корни дерева резко и сильно ударили в землю.

Где-то далеко, у избушки на маленькой поляне в самом сердце глухой и непролазной чащи, чёрный крупный кот, подняв голову, шевельнул ушами и, удовлетворённо заурчав, снова закрыл глаза, уютно пристроив голову на лапы.

Земля выдохнула.

Лес вздрогнул.

Животные в испуге замерли.

Шелест могучих крон прошел волной до самых окраин.

Лес признал свою новую хозяйку.

А где-то далеко. Там где сосны редеют, а свет становиться ярче в груди медленно бредущей сквозь чащу женщины что-то болезненно оборвалось. Она не знала что. И не поняла почему так страшно скрутило болью её сердце. И она зарыдала, горько , навзрыд. Так и не поняв почему.

В маленькой деревушке крупный мужик с кудрявой русой бородой швырял вилами охапки просушенного сена в стог.

— Батя, а батя, — мальчонка подбежал к отцу, подал ему баклажку с квасом.

Тот отпил, удовлетворённо крякнул, отёр рукавом усы.

— Что, сынка? — спросил он мальчика.

— Бать, мамка вон опять в лес смотрит да плачет, — слишком серьёзно для своего возраста сказал ребёнок.

Мужик тяжело вздохнул, глянул в сторону жены. Та держала на руках второго сына и смотрела в сторону леса. Его Мария. Так назвали они её, когда однажды — грязная и оборванная — она просто вышла из леса, так ничего про себя и не рассказав. Накормили, помыли. Да так она и осталась у них. Он, вдовый, её и взял.

Перевёл глаза на высокую стену леса, за которой начиналась тайга. И то ли ему снова показалось, но тенью мелькнула на мгновение фигура девушки. Мелькнула — и исчезла, оставив только зелень высоких стройных сосен.

Слишком далёкая.

Слишком прозрачная.

Он нахмурился, всматриваясь. Лес стоял тихо. Слишком тихо.

— Мария, — позвал он негромко.

Она не ответила. Стояла, прижимая к себе сына. Молча смотрела в лес. По её щекам текли слёзы.

Она не знала, кого ждёт.

Но сердце её, разрываясь болью, рвалось туда — в тёмную глубину, где между стволов на миг вспыхнули такие родные и такие чужие, зелёные глаза.

Лес молчал.