Цена желания 2

От лица Карла Смита

Генри Есмаков - это имя немецкого солдата, ответственного за гибель всей моей семьи в период Второй мировой войны во Франции. Он был одним из тех, кто хладнокровно истреблял жителей нашей деревни. Его сапоги оставляли следы на нашей земле, его глаза излучали безжалостность, а его руки были инструментами смерти. Я помню, как его голос, резкий и чужой, разносился над криками и плачем, заглушая последние вздохи моих близких. Его униформа, казавшаяся тогда воплощением зла, до сих пор преследует меня в кошмарах, а запах гари и крови, который он принес с собой, навсегда въелся в мою память.

Я считал, что у него нет души, нету слабых мест, что он – лишь машина, созданная для разрушения. Он ходил по мокрому асфальту, наполненному чужой кровью, не замечая ни боли, ни страха, ни отчаяния, которые он сеял вокруг. И всё же, среди этой леденящей пустоты, существовал единственный проблеск света – его внук, которого он любил, Джейк.

"Да, я стремился к одной цели: уничтожить его, стереть этого негодяя с лица земли за то, что он сделал со мной и с моей семьёй. Я стал демоном, карабкаясь по ступеням знаний и могущества, лишь бы достичь этой цели. Но в итоге я не убил его. Пощадил. Не его самого, нет, а его внука, который остался бы совершенно один.

За то, что я не пролил его кровь, ад покарал меня, отняв самое ценное, что у меня было: мою сестру Бриану. Я стоял, парализованный ужасом, и мог лишь наблюдать, как демоны пожирают её душу, разрывая на части.

Это наказание придумал демон Колин за нарушение правил ада. Напоследок он предупредил, чтобы подобных ошибок больше не повторялось, зная, чем это может обернуться. Я был в ярости, ненавидел всё вокруг, и стало всё бессмысленно. В смерти моей сестры я начал винить Джейка, чья вина была лишь в одном – в том, что он внук того, кто разрушил мою жизнь.

И я отплатил ему сполна. Отнял у него дыхание в тот миг, когда его мир был полон света, когда рядом была та, кому он обещал вечность. Я разорвал их связь, а ему предложил работу. Он не сразу согласился на сделку, но сломался, когда узнал, что его любимая Анелия вышла замуж за другого.

Я наблюдал, как его глаза, когда-то полные надежды, потухли, как его плечи опустились под тяжестью предательства и отчаяния. Он стал моей тенью, моим инструментом, моим новым Генри Есмаковым, только теперь он был на моей стороне. И в этом извращенном круговороте боли и мести, я чувствовал странное удовлетворение.

Но даже в этой победе, в этом торжестве моей извращенной справедливости, я не находил покоя. Образ Брианы, её крики, её разорванная душа – всё это преследовало меня, как призрак, не давая забыть о цене, которую я заплатил.

Я стал чудовищем, созданным из пепла моей семьи и крови моих врагов. Моя душа, если она еще существовала, была истерзана, изъедена ненавистью и жаждой возмездия. Я смотрел на Джейка, на его пустые глаза, и видел в них свое собственное отражение – отражение человека, который потерял всё, кроме своей боли.

Я заставил его пройти через то же, что пережил сам, но это не принесло мне облегчения. Каждая его слеза, каждый его стон лишь усиливали мою собственную агонию. Я думал, что, причиняя боль другим, я смогу заглушить свою, но это было заблуждением. Боль лишь множилась, разрасталась, поглощая меня целиком.

Иногда, в редкие моменты тишины, когда мир вокруг замирал, я слышал шепот Брианы. Она звала меня, умоляла остановиться, но я не мог. Я был слишком глубоко в этой бездне, слишком далеко зашел, чтобы повернуть назад. Моя месть стала моей тюрьмой, а я – её вечным узником.

Я закрыл глаза, и перед внутренним взором пронеслись обрывки воспоминаний: смех Брианы, тепло её руки, её беззаботный взгляд. Затем – огонь, крики, запах гари и крови, и безжалостное лицо Генри Есмакова. И снова Бриана, но уже искаженная болью, её душа, разрываемая на части демонами.

Но время помогло мне остановиться и я понял, что это не может продолжаться вечно. Джейк, тот, кто всегда был рядом, стал мне братом, несмотря на то, что его дед был моим палачом. Мы стали странной семьей, собранной из осколков прошлого, из обломков наших разрушенных жизней.

***

И вот я возвращаюсь к началу, с того, с чего всё началось: к Генри Есмакову. Он был старым, дряхлым, его когда-то безжалостные глаза теперь были затуманены катарактой, а руки, что когда-то были инструментами смерти, дрожали от старости. Он сидел в кресле-качалке, укутанный пледом, и смотрел в окно на осенний сад. Я стоял перед ним, и в этот раз не было ни ненависти, ни жажды мести. Только пустота.

Я смотрел на него, на человека, который разрушил мою жизнь, и не чувствовал ничего. Ни гнева, ни прощения. Просто ничего. Он был лишь тенью того монстра, которого я помнил. И в этот момент я понял, что моя месть, моя бесконечная погоня за возмездием, была бессмысленной. Она не вернула мне семью, не вернула Бриану. Она лишь превратила меня в то, что я ненавидел.

— Даже сейчас, — прохрипел он, — ты смотришь на меня и ничего не делаешь... Что же ты стоишь? Разве не этого ты ждал всю свою жизнь? Моей смерти?

Я молчал. Слова застряли в горле, не находя выхода. Что я мог сказать? Что моя месть умерла вместе с моей сестрой, что она превратилась в прах, оставив после себя лишь пепел и пустоту? Что я стал таким же чудовищем, как и он, только с другой стороны баррикад?

Он кашлянул, и его тело затряслось. Я видел, как его грудь тяжело вздымается, как каждый вдох дается ему с трудом. Смерть уже стояла у его порога, и я был лишь незваным гостем на этом последнем представлении.

Я подошел ближе, и он не отшатнулся. Его взгляд был прикован ко мне, словно он пытался прочесть в моих глазах то, что я сам не мог понять.

— Ты не убил меня тогда, — продолжил он, — и не убьешь сейчас. Ты стал другим. Ты потерял свою цель, свою ненависть. И это твоя самая большая ошибка.

Я покачал головой. Он ошибался. Я не потерял ненависть, я просто перестал ею жить. Она стала частью меня, но не определяла меня. Я был больше, чем просто месть.

— Открой свою тетрадь жертв. Что там написано? — Он улыбнулся, и в этой улыбке было что-то зловещее.

Я не осознал, как тетрадь оказалась в моих руках. Открыв первую страницу, я увидел заветное желание Генри: "Заполучить Францию".

Все повторялось, словно в застывшем кадре прошлого. Сон? Иллюзия? Или судьба даровала мне второй шанс? Что-то здесь было не так.

— Либо исполни моё желание, либо убей меня. Но если ты этого не сделаешь, твоя сестра будет потеряна.

Я смотрел на него, на этого дряхлого человека, чья жизнь была сплетена с моей болью, и чувствовал, как внутри меня что-то ломается.

— Вижу в твоих глазах жажду крови! — "прошептал он, и в голосе его зазвучало нетерпение". — Давай, мальчишка! Убей меня! Ты – монстр или просто неопытный школьник? — "Его голос сорвался на отчаянный вопль, разлетевшись эхом по пустым стенам".

Его слова, словно ядовитая змея, впились в моё сознание. Демон или мальчишка? Желание, которое он бросил мне, словно грязный вызов, ударило с силой молнии. Он ждал. Ждал моего решения, моей реакции. Он наслаждался этой игрой, этой властью, но я чувствовал лишь пустоту.

***

Но, что-то снова пошло не так. Я оказался в совершенно ином месте, хотя оно было до боли знакомо – здесь когда-то стоял мой дом. Теперь же от него остались лишь обугленные руины. Воздух был густым от запаха гари, а земля усеяна телами людей, чьи жизни оборвались в результате безжалостной стрельбы. Кровь растекалась по мокрому асфальту.

Я стою, мои ноги погружены в кровавые лужи, оставленные моими родителями. И прямо передо мной, с пистолетом, нацеленным мне в грудь, стоит Генри Есмаков. Его глаза пусты, как и этот мертвый пейзаж.

Я оказался в западне, в петле времени, где мое прошлое стало моей тюрьмой, а будущее — лишь эхом повторяющимся кошмаром. Генри Есмаков, мой заклятый враг, тот, чье имя было выжжено раскаленным железом на моей душе, вновь стоял передо мной, но теперь уже не как палач, а как зеркало, отражающее мою собственную пустоту. Его взгляд, раньше полный ледяной ярости, теперь был лишь выцветшей копией, тенями былой силы.

— Я помню, как ты дрожал, помню, как ты скулил, как жалкий щенок, прося меня о пощаде. Твои слезы смешивались с уже остывшей кровью твоей семьи, окрашивая землю в ещё более мрачный оттенок. А я? Я стоял, как изваяние, высеченное из чистой стали, и смотрел, как рождается мой кошмар. Твоя слабость тогда казалась мне такой нелепой, такой… не немецкой.

Я смотрел на него, на это жалкое подобие человека, которое когда-то считал воплощением зла. И впервые за долгие годы, я ощутил нечто иное, чем ярость. Это было… жалость. Да, именно жалость к этому пустому сосуду, что когда-то нёс столько боли. Его слова, полные былой жестокости, теперь звучали как бред старика, цепляющегося за последние отголоски былого величия. "Не немецкой"? Я, который стал демоном из-за него, называет меня "не немецким"? Если бы он только знал, какой немецкий ад я прошёл!

— Да, я помню другого Генри. Того, что не болтал, а делал. — "наконец произнес я, и мой голос, к моему удивлению, звучал ровно, без тени той бури, что бушевала внутри" — Ты думал, что запер меня в прошлом? Ха! Ошибся. Ты теперь просто старая, никому не нужная книга.

Он лишь усмехнулся, криво, почти по-детски, и в этом оскале не было ни тени прежней угрозы, лишь отголосок безумия. Пистолет в его руке, когда-то казавшийся продолжением его воли, теперь выглядел чужеродным, нелепым, как игрушка в руках ребенка, забывшего, что с ней делать.

— Сейчас, когда я смотрю на тебя, я испытываю острое чувство унижения, вспоминая весь свой путь и сравнивая его с тем, с кем мне приходится общаться. — " Разочаровался немного я".

Я ждал выстрела, ждал боли, ждал конца этой бесконечной петли, но внезапно, Генри поднял пистолет, не на меня. Он направил его себе в висок.
Я не двинулся. Не произнес ни слова. Я просто смотрел, как он нажимает на курок. Глухой хлопок разорвал тишину, и тело Генри Есмакова рухнуло на мокрый асфальт, рядом с телами моих родителей. Кровь, его кровь, смешалась с их кровью, образуя единое, отвратительное пятно.

Я стоял, словно прикованный к месту, глядя на истекающее кровью тело Есмакова у своих ног, на безжизненные фигуры моей семьи рядом. В глубине души я понимал, что это лишь зловещая иллюзия, жестокий обман моего разума, не имеющий ничего общего с реальностью.

Собрав последние силы, я применил магию, чтобы развеять этот кошмар. Но вместо тел моих родителей и Генри Есмакова, передо мной предстали Джейк и Берт – мои братья. И в моей руке, словно продолжение моей собственной плоти, оказался окровавленный кинжал "Юки", с лезвия которого стекали капли крови, будто я сам совершил это ужасное убийство.

Я прекрасно понимал, что всё это – лишь спектакль, ложь. Но почему я всё ещё пленник этого места? Почему иллюзия не рушится? Чего добивается Генри, если он лишь бесплотная душа, лишённая всякой силы?

***

Я снова в доме Генри. Он, укутанный пледом, сидит в кресле-качалке, уставившись в окно на осенний сад. И те же слова, что прозвучали пять минут назад, когда я переступил порог, вновь сорвались с его губ:

— Даже сейчас, — прохрипел он, — ты смотришь на меня и ничего не делаешь... Что же ты стоишь? Разве не этого ты ждал всю свою жизнь? Моей смерти?

Я усмехнулся, усмешкой, полной горького сарказма:
— Ха. Ты решил поиграть со мной. Что ж, ладно.

Резким движением я выхватил ножницы с его стола и вонзил их ему в горло. Кровь хлынула фонтаном, забрызгав стены, мою одежду, его седеющие волосы. Он подавился, закашлялся, но в его глазах не было ни страха, ни удивления. Только какая-то вселенская усталость, готовность принять неизбежное. Я смотрел на него, и мне казалось, что я смотрю в зеркало, отражающее мои собственные грехи, мою собственную обреченность.

Я отступил, оставив его догнивать в кресле. Оружие, ставшее орудием возмездия, выпало из моих рук и со звоном ударилось об пол.

— Дедушка — " Услышав знакомый голос, я обернулся".

Джейк стоял в дверном проеме, его глаза расширились от ужаса, когда он увидел картину, развернувшуюся перед ним. Я не мог произнести ни слова.

Джейк медленно подошел, его взгляд не отрывался от моего лица, затем переместился на Генри. Его руки сжались в кулаки, но он не издал ни звука. Только тихий стон вырвался из его груди, когда он увидел, как медленно угасает жизнь в глазах старика.

— Почему, — "наконец прошептал он, и голос его дрожал", — почему ты это сделал?

Я смотрел на Джейка, на его искаженное ужасом лицо, на его дрожащие руки, и чувствовал, как приговор, вынесенный самому себе, становится реальностью. Слова застряли в горле, как комок пепла, оставшийся от той мести, что когда-то питала меня. Что я мог ему сказать? Что этот старик, этот призрак прошлого, вновь завлек меня в свою паутину лжи и иллюзий?

— Ты убийца!

Эти слова вернули меня туда, где смерть встретила меня прежде. Только вместо Генри теперь стоял Джейк, направляя на меня пистолет.