Цена ночного хмеля

Эхо любил тишину. Ради неё он и променял рёв и зловоние городского трафика на чистый, смолистый шёпот сосен. Его старый дачный домик стоял на самой границе посёлка, там, где асфальт сдавался, уступая дорогу путанице лесных троп. Единственным его соседом был вековой лес, а единственным нерушимым ритуалом, завершающим день, — пиво.

Но не просто пиво. Ритуал требовал главного — тяжёлого, гранёного дедовского бокала. Эхо взял его с полки. Стекло было прохладным и весомым. Он провёл пальцем по глубоким граням, вспоминая мозолистую, но нежную руку деда, который привез этот бокал со своей исторической родины. Бокал помнил вкус настоящего пива "Живец", смех и гул семейных застолий, которых давно уже не было. Сейчас он был лишь молчаливым свидетелем его одиночества.

В этот вечер ритуал был под угрозой. Пыль долгой дороги на старом байке ещё скрипела на зубах, мышцы гудели тупой болью. Он распахнул дверцу холодильника, и тот сиротливо моргнул лампочкой на звенящую, наглую пустоту. Последняя бутылка была выпита вчера. Эхо с досадой, громко хлопнул дверцей. До единственного магазина в посёлке — сорок минут быстрым шагом, но он уже безнадёжно закрывался.

Он вышел на высокое крыльцо, вдыхая густой запах смолы и времени. Ночь набрасывала на деревья свою тёмную вуаль, и хор сверчков казался оглушительным в этой мёртвой тишине. Тоска, густая и вязкая, как дёготь, подкатила к горлу. Это была не просто жажда. Это была потребность в точке, в финальном аккорде дня, который бы сказал ему: «Ты справился. Ты пережил это. Теперь отдыхай». Без этого аккорда день грозил длиться вечно.

— Просто… хочу… пива, — прошептал он в темноту, и слова прозвучали жалко и по-детски. Он побродил по дому, прикасаясь к холодным стенам. Тишина давила, становилась материальной. — Идиот. Не мог купить заранее? Всего-то нужно было заехать…

Он усмехнулся собственной слабости и, вернувшись на крыльцо, уже обращаясь к равнодушным тёмным соснам, крикнул громче, вкладывая в голос всё своё отчаяние, всю накопившуюся усталость и злость:

— Сделаю что угодно за бутылку пиваса прямо сейчас!

Тишина в ответ. Только ветер лениво качнул верхушки деревьев. Эхо зло сплюнул, поднялся и побрёл в дом, смирившись с трезвой и оттого особенно долгой, бессонной ночью.

Он уже стягивал тяжёлые, пропитанные дорогами ботинки, когда услышал стук. Тихий, глухой. Не в дверь, а будто что-то мягкое поставили на деревянный настил крыльца. Насторожившись, он замер, прислушиваясь. Шагов не было. Он на цыпочках подошёл к двери и резко распахнул её.

На пороге стояла она. Лунный свет вырисовывал её силуэт, делая его почти нереальным. Босые ноги, простое тёмное платье, перехваченное на талии кожаным шнурком, и копна распущенных волос, в которых, казалось, запутались ночные мотыльки. В дом ворвался запах ночного леса после дождя, влажного мха и чего-то сладкого, как дикий мёд. В руках она держала плетёную корзину, из которой выглядывали горлышки запотевших бутылок из тёмного, почти чёрного стекла.

— Слышала, ты звал, — её голос был низким, с лёгкой хрипотцой. Он не просто прозвучал — он обволок, пробрался под кожу. — И сделку предлагал.

Эхо молчал, не в силах отвести взгляда от бутылок. Он не мог понять, сон это или горячечный бред.

— Кто ты? Откуда ты… — наконец выдавил он.

— Лес многое слышит, — она улыбнулась уголком губ и, не дожидаясь приглашения, шагнула в дом. Её босые ступни почти беззвучно коснулись старых половиц. Она обвела его скромное жилище взглядом. — Особенно, когда кричат от всего сердца. Ты звал. Ты предложил цену. Я принесла товар. Разве это не честная сделка?

Она поставила корзину на стол, и её движения были плавными, уверенными, словно она была здесь хозяйкой. Воздух в маленькой комнате наэлектризовался, загустел, наполнившись запахом хмеля, влажной земли и чего-то ещё — пряного, терпкого, женского. Она подцепила длинным ногтем крышку одной из бутылок. Раздался сочный, глубокий хлопок, обещающий избавление.

Эхо, как во сне, снял с полки дедовский бокал. Она взяла его из его рук, и её пальцы на мгновение коснулись его ладони. Они были не просто прохладными, а холодными, как речной камень, и от этого прикосновения по его руке пробежала дрожь, разгоняя кровь. Она медленно наполнила бокал. Пиво было тёмным, почти непрозрачным, а густая, кремовая пена, казалось, жила своей жизнью.

Он сделал первый глоток и замер. Вкус был живым. Он взорвался на языке острой горечью диких трав, потом перекатился тягучей мёдовой сладостью и оставил после себя тёрпкое, дымное послевкусие, словно от костра. Эхо почувствовал, как по телу разливается не пьянящее тепло, а чистая, первобытная сила. Усталость, копившаяся неделями, начала таять.

— Моё пиво не туманит разум, — тихо сказала она, наблюдая за ним своими бездонными, как ночное небо, глазами. — Оно его пробуждает. Раскрывает то, что спрятано.

Она села напротив, её поза была расслабленной и откровенной, даже слишком откровенной. После второй кружки мир вокруг Эхо преобразился. Он видел каждую трещинку на старом столе, слышал, как за стеной дышит лес, чувствовал, как бьётся кровь в тонкой голубой вене у неё на шее. Он смотрел на неё и видел уже не просто женщину, а воплощение самой ночи — манящей, дикой и смертельно опасной.

— Так какова плата? — спросил он, и его собственный голос показался ему чужим, более глубоким и уверенным.

— Мне не нужно золото. И душа твоя, такая потрёпанная, мне ни к чему, — она подалась вперёд, их колени почти соприкоснулись. Она протянула руку и легонько коснулась его виска. — Мне нужны чувства. Сильные, настоящие. Я чувствую её… твою ярость, которую ты привёз из города. Она горькая, как полынь. Отдай её мне. Я превращу её в сладость.

Её прикосновение обожгло. Он увидел короткую вспышку: оскаленные лица, гудки машин, сжатые добела кулаки.

— Твоё одиночество такое старое, — прошептала она ему в самые губы, — оно пахнет пылью и холодным пеплом. Я могу забрать его. Но взамен ты должен будешь заполнить эту пустоту… мной.

— Это безумие, — выдохнул он.

— Да, — её глаза сверкнули. — Настоящая жизнь — это всегда немного безумие. А ты так давно не жил по-настоящему.

Желание, разбуженное её пивом, её голосом, её присутствием, стало невыносимым. Он коротко кивнул, соглашаясь на всё.

И ночь перестала быть просто ночью. Она взорвалась калейдоскопом. Вот они уже не в доме, а на лесной поляне. Мягкий мох под его спиной был влажным и прохладным, он чувствовал каждый камушек под лопатками. Она оседлала его, её волосы водопадом спадали ему на грудь, пахли лесом и лунным светом. Её глаза горели первобытным огнём. Она двигалась, задавая бешеный ритм, и с каждым её толчком он чувствовал, как земля забирает его тоску, а луна выпивает одиночество. Её стоны были не человеческими, а какими-то природными, похожими на крик ночной птицы, и эти стоны, как будто смешивались с шёпотом листвы.

Вспышка — и они на чердаке старой пивоварни. Тяжёлый, дурманящий запах солода забивал ноздри, смешиваясь с острой, горькой пылью хмеля и сухим ароматом старого дерева. Каждый вдох пьянил не хуже её пива. Она стояла на четвереньках на сене, упираясь ладонями в грубый мешок с хмелем. Он входил в неё сзади, сильно, властно, покрывая её спину поцелуями. Его руки сжимали её бёдра, и с каждым их движением мешок под её ладонями шуршал, выпуская в воздух новые волны горького аромата. Скрип старых досок был их музыкой.

Ещё одна вспышка, последняя. Зал полуразрушенного замка. Холодный воздух пах камнем и тленом. Огромная кровать с балдахином, чьи ткани истлели, касались их разгорячённых тел, как паутина. Она лежала на спине, раскинув руки, словно жертва на алтаре. Он был сверху, теряя себя в её бездонных глазах. Это был апогей их безумия. Неистовый, животный секс. Он чувствовал, как в пике страсти её ногти впиваются ему в спину, и эта острая, режущая боль стала центром его вселенной, точкой, в которой наслаждение переходило в агонию и обратно. Он закричал, и его крик эхом отразился от древних стен, смешиваясь с её торжествующим смехом… Взрыв неистового оргазма накрыл его. Сознание уплывало куда-то за горизонт мироздания...

Проснулся он один. Солнечный луч пробивался сквозь щель в занавеске. Тишина в доме больше не давила, она стала звенящей, наполненной отголосками прошлой ночи. Эхо чувствовал себя выжатым, но невероятно лёгким. Сердце билось ровно и сильно, будто его завели заново.

Спину неприятно жгло. Он побрёл в душ, и горячая вода заставила царапины гореть невыносимо. Он зашипел и повернулся к маленькому, мутному зеркалу. На его спине были не просто царапины. Два древних, витиеватых символа, нацарапанные с каллиграфической точностью, горели серебром на его коже. Он в ужасе провёл по ним пальцами. Кожа была гладкой. Знаки были под ней.

На столе, рядом с пустым дедовским бокалом, стояла одна неоткрытая бутылка из чёрного стекла. Он вышел на крыльцо. Лес был всё тем же, но Эхо смотрел на него иначе. Он получил то, чего желал. И даже больше. Но теперь он знал: у каждой лесной тишины есть уши, а у каждого брошенного в темноту желания — своя цена. Он коснулся горящей спины. Благословение это было или проклятие, ему только предстояло узнать.