Цена правды в городе лилий

И сказал [Господь]: что ты сделал? голос крови брата твоего вопиет ко Мне от земли; и ныне проклят ты от земли, которая отверзла уста свои принять кровь брата твоего от руки твоей.

Бытие 4:10

1608 год, июнь. Флоренция

Правда – самая оболганная и невозможная вещь в мире. Ее помнят лишь очевидцы. Искаженно. Частями. Каждый – свою. Кто помнит ее целиком?

Человеку свойственно быстро забывать хорошее, запоминать плохое – неосторожный взгляд, в сердцах сказанное слово, раздувать свои обиды – настоящие или мнимые, оправдывая ими свою грубость, зависть или подлость в отношении других, легко верить в плохие поступки, считая их закономерностью, а хорошие объяснять случайностью. Слово рушит репутацию, родные люди становятся врагами, начинаются войны, а правда скрывается под слоем лжи. Если несколько раз повторить выдумку, то люди в нее поверят. У правды своя цена, часто непосильная. И имя ей – забвение.

Как странно устроена память! Он, который считал, что может управлять чужими умами и переменить свою судьбу, сейчас не мог справиться со своими воспоминаниями. Тени прошлого преследовали его, от них нельзя было убежать.

От невозможности хотя бы на время избавиться от изнуряющих мыслей рыхлый, тучный мужчина лет шестидесяти, волосы и аккуратная бородка которого были словно подернуты инеем, протяжно и жалобно вздохнул, откинувшись на постели на высоко взбитые подушки. Для всех он был всесильным Фердинандо Медичи, великим герцогом Тосканским, чье имя внушало благоговение и трепет, но сам-то знал, что он – только тень былого величия семьи, узник своей совести.

Решив отвлечься, он осторожно поднес к глазам настольную печать, которой кто-то будто случайно заложил страницы его Библии. Холодный на ощупь металл быстро согрелся от тепла его рук. Фердинандо внимательно рассматривал каменное навершие в виде шара, на круглую ножку нанесен герб, изящно вырезанная ручка.

Ласка, несущая во рту лавровую ветвь, и над ней гордо развевающаяся лента с девизом «Amat victoria curam». Победа любит старание. Франческо и Бьянка придумали эту эмблему вместе… а вот на клише и герб Медичи – три павлиньих пера, продетые в горизонтально расположенное кольцо, и над всем надпись «Semper». Всегда. Они были укором, напоминанием о тех, кого он предал и потерял.

Эти символы он узнал бы из тысячи, и надеялся, что навсегда вырвал их из своей жизни. Откуда взялась эта печать? Он лично отдал распоряжение предать забвению все, что хоть как-то связано с Бьянкой и Франческо: вырезать их деяния из летописей, предать огню знаки их величия, разбить в пыль их статуи, и даже получившийся пепел – развеять над Тосканой, чтобы не осталось и следа. Кто осмелился ослушаться?

Голубые глаза мужчины под седыми бровями потемнели и приобрели оттенок пасмурного зимнего неба. Когда-то красивые губы, теперь потерявшие юношескую упругость, сжались в тонкую линию от внутренней боли. Он не хотел помнить!

Мужчина швырнул изящный предмет в стену, с болезненным облегчением отметив, как с металлическим лязгом от печати отскочила какая-то часть, и вскричал:

– К черту все! – его голос сорвался, и герцог закашлялся, зажимая рот рукой.

Шумно выдохнув, он попытался успокоиться. Все в прошлом, и никто ничего не узнает. Если бы он мог так же легко разбить свои воспоминания на мелкие осколки, которые он бы не смог собрать, которые можно было бы развеять как прах.

Как посмеялось над ним время. Та, имя которой он приказал убрать из всех документов, чьи гербы были сбиты с зданий, портреты сожжены, чье имя стало проклинаемым, кого называли не иначе как «Колдунья», «Сквернейшая Бьянка», «Ужасная Бьянка», приходила к нему, словно призрак, тревожа и напоминая о прошлом. Раньше только ночью, во сне, теперь и днем. Она смеялась над ним в этих видениях, как и тогда, в юности, дразня его своим чарующим смехом, обвиняя его взглядом медовых глаз полным презрения и жалости. Молодая, манящая, непокоренная, ускользнувшая от него в вечность, не дав ему насладиться триумфом.

Теперь засыпать для него стало мукой: он ужасно боялся увидеть Бьянку и еще больше страшился, что она перестанет к нему приходить. Она была его проклятием, его карой, его напоминанием о том, что он совершил – о преступлении, которое не искупить даже вечностью.

Великий герцог Тосканский тревожно смотрел на огонек свечи, стоявшей на маленьком столике рядом с кроватью, – время его жизни уходило, не удержать в руке, как и пламя, которое колебалось от сквозняка. Скоро он предстанет перед высшим, самым неподкупным судом Господа: семейная болезнь Медичи не пощадила и его, приближая конец. Его тело мучила подагра, а душа сжималась от страха перед расплатой. Каким будет его наказание за кровь невинных на его руках?

Какой круг Ада, из тех, что так живо расписал Данте в своих стихах, ждет его? Он попадет в обитель жестоких? Или его будет судить Минос, истязая ураганом в преисподней? А может, ему предстоит томиться в Поясе Каина? Сможет ли он оправдаться?

Тот, кто подбросил эту печать, знал, что Фердинандо умирает, и давал понять: предательство не забыто. Кто посмел проникнуть в его комнату? Тень прошлого? Кто предатель? Неужели это кто-то из его приближенных, кто притворялся верным ему все эти годы? Мужчина застонал от своих мыслей, судорожно комкая руками покрывало. Как самонадеян он был, полагая, что никого из помнящих не осталось. Он ошибался. Его грех преследует его даже на пороге смерти.

Ложь! Нет, он зря разволновался. Печать – это не приговор, это чья-то дурацкая шутка. Никто ничего не знает. И никогда не узнает. Потому что он не позволит, и тайна уйдет вместе с ним в могилу, запечатанная в его сердце навеки.

Что он наделал? Фердинандо издал то ли хрип, то ли всхлип, пытаясь перестать думать о брате и Бьянке. Его рука, потянувшаяся за вином, задрожала, серебряный кубок опрокинулся. Фердинандо не делал попыток его поднять и завороженно смотрел, как темно-вишневая жидкость заливает столешницу, инкрустированную изысканной мозаикой из полудрагоценных камней. Живопись в камне, которую возродил Франческо и заслуги развития которой он присвоил себе. Как и многое другое. Даже слава брата теперь была его, как трофей, добытый в битве. Тогда, в зените своей власти, Фердинандо наслаждался своим триумфом, ослепленный доставшимся ему богатством и лестью придворных, не чувствуя ни малейшего раскаяния. Он – Фердинандо Великолепный, потомок своего великого предка Лоренцо, и как Лоренцо, он творит историю и имеет право на все по праву сильного.

Герцог оттолкнул от себя столик, который зашатался, но устоял. От резкого движения по атласному покрывалу заскользила Библия, отложенная в сторону, когда он взял в руки печать и погрузился в свои тревожные мысли. Книга упала рядом с кроватью с гулким стуком и раскрылась. Глаза Фердинандо испуганно метнулись к священному тексту, выхватывая строки: «…И когда они были в поле, восстал Каин на Авеля, брата своего, и убил его».

Фердинандо закрыл лицо полными руками и заплакал. Прошлое, которое он мечтал похоронить, восстало, чтобы судить его.