Цена проклятия

Я всегда был не таким, как остальные члены моей семьи, из-за своей одержимости смертью. Мой отец при жизни прозябал в бедности, а после смерти не оставил нам ничего кроме карточных долгов. Мои братья и сестры, лишь появившись на свет, не успевали распахнуть глаза, чтобы увидеть небо, закопченное смогом фабрик, как сразу умирали. Движение прогресса убивало их. Движение прогресса и мучительная бедность. Мать сносила смерть младенцев с присущей беднякам стойкостью, утверждая, что все мы смертны и рано или поздно все отправимся к Господу Богу. И только сам Господь Бог знал, что на самом деле творилось в потемках ее души. «Зачем же он забирает моих братьев и сестер так рано?» — вопрошал я, но мать лишь отвечала мне, что так надо, поскольку иного ответа дать не могла. Зато она часто водила нас послушать проповеди, ища в них какое-то утешение. Некоторые вещи я запомнил из них наизусть еще ребенком. Иногда мать рассказывала нам истории на ночь, чтобы хоть как-то унять голодный плач; сказки о лучшей жизни, о том, что есть волшебный замок, где все счастливы, где столы ломятся от пирогов, отовсюду льется музыка, а дамы танцуют в великолепных платьях. Она утверждала, что и сама бывала на таких приемах и отплясывала с лучшими кавалерами, а мы ей верили. Возможно, так и было в ее мечтах, и, чтобы подпитывать свои мечты, она пристрастилась к курению опиума в самых грязных районах Лондона. В какой-то момент снова появлялся ребенок, который также скоропостижно умирал.

Всего нас было семеро: старший брат Генри, сестра Сара, я, близнецы Эндрю и Анна, малышка Джейн и совсем кроха Джо. Прокормить столько ртов мать не могла, и, предоставляя нас самим себе, все чаще исчезала в тех ужасных местах, где люди выдыхали с парами свои мечты, боль и жизнь.

Меня всегда влекла смерть, ее тайны, и то, что скрывалось за вечным умиротворением, опускавшимся на лицо очередного моего брата или сестры. Я задавался вопросом, а можно ли победить смерть? Эта мысль меня преследовала все время с тех пор, как я впервые столкнулся с ней, но в особенности после того, как наша мать слегла.

— Виктор, — как-то позвала она меня, бледная и изможденная, с почерневшими зубами и впалыми щеками. — Ты всегда был добрым мальчиком, выручи свою бедную мать. Дай мне лекарство.

И ее костлявый палец с грязным ногтем указал на грубо вытесанный комод, из которого я извлек темный стеклянный пузырек лауданума.

— Дай его мне, дай скорее. — Я нерешительно прижал пузырек к себе. Но она слезно умоляла, заламывая свои еще не старые, но все же напоминавшие скрюченные ветви руки. — Дай скорее.

И я дал. А через несколько часов она умерла. Эта смерть произвела на меня странное впечатление. Смерть не от старости и не от болезни. Смерть скоропостижная и даже намеренная, а я стал пособником смерти, словно забил последний гвоздь в угасшую жизнь матери. Мы продали что-то из ее вещей, чтобы бренные останки в наскоро сколоченном гробу можно было навсегда опустить в землю.

Генри, давно взявший на себя обязательства главы семьи, подрабатывая то тут, то там, в конце концов, устроился работать на фабрику, где вечный смрад и ядовитые пары неизменно косили работников. Сара тоже работала на фабрике по изготовлению спичек, но после смерти матери забота о младших детях легла на ее хрупкие плечи. Что касается меня, то сначала я разносил газеты, и однажды продал одну из них врачу, из короткого разговора с которым я понял, что он очень занятой джентльмен. Именно тогда у меня возникла идея. Мне пришлось долго обивать его порог, но все же мои терпение и настойчивость были вознаграждены – доктор Уайтнинг заметил меня. Я просился к нему в помощники, умоляя его взять меня разносить лекарства тем, кто не мог дойти сам или же к кому не мог попасть вовремя доктор. Он коротко бросил, что не может допустить, чтобы немытый оборванец приходил к его пациентам. На следующий день я потратил все свои сбережения на приличную одежду и стрижку. И хотя я был необразованным, но все же неглупым, доктор Уайтнинг сдался перед моим напором. Каждый раз, когда появлялся новый пациент, я живо интересовался, чем он болен и как его недуг можно излечить. Видя мой интерес к медицине, доктор Уайтнинг стал приглашать меня на осмотры чаще. Однажды он протянул мне карточку, но, видя мое недоумение, спросил: «Ты не умеешь читать?». Мне было стыдно признаваться, я покраснел до кончиков ушей и отрицательно покачал головой. Так и началось мое обучение у доктора. Не знаю, почему он оказался так добр ко мне, обычному бедному мальчишке, коих на улицах было множество. Свои сбережения я тратил на книги, что вызывало негодование у Генри и Сары.

— Мы неделю могли жить сыто, — отчитывал меня брат. — Ты вообще соображаешь?

— Скоро зима и малышам нужна новая обувь, — говорила Сара. — Ты хотя бы подумал о них?

Мне было стыдно, но я понимал, что должен учиться, чтобы знать, как изгнать смерть. Лишь малышка Джейн меня поддерживала, она верила, что когда-нибудь я смогу стать врачом.

Я разглядывал, как устроены тела внутри и понимал, что это зрелище меня поистине завораживает. Оно было подобно магии – наблюдать то, что ведал лишь Творец, создавший все сущее, хотя, признаться, я перестал верить в его существование. Моя мать говорила, что я должен смириться со своей участью, я родился здесь и сейчас, значит, так нужно; я должен благодарить Господа за жизнь. Но наше жалкое существование тяжело было назвать жизнью. Если низшие слои населения, куда входил и я, вынуждены влачить тяжелые дни, гадая, а будет ли пища сегодня, если мы не могли позволить себе есть хотя бы раз в день, то это не жизнь, это выживание. Такие размышления терзали меня день ото дня, двигая вперед, через учение, такое сложное и выматывающее. Но я верил, что добьюсь успеха, ибо «Трудящийся достоин награды за труды свои»[1].

— Ты умный малый, — как-то сказал мне доктор Уайтнинг, хлопнув по плечу. — Должен признать, память у тебя феноменальная. Никогда бы не подумал, что столь сложные вещи можно так легко запоминать. Жаль только, что при твоих стремлениях и такому сильному желанию к познаниям ты не можешь получить надлежащее образование. Самообучение, конечно, хорошо. Но все же, чтобы стать врачом, этого мало. По крайней мере, я могу тебя кое-чему обучить, и, возможно, ты доживешь до лучших дней, когда бедняки смогут учиться наравне с аристократами.

Это были лишь мечты о светлом будущем, пусть и призрачные, но я так за них уцепился, словно они, как неизлечимый недуг, поселились в моих костях и не давали мне покоя. Я грезил тем, что смогу противостоять смерти, смогу вырывать жизни из ее цепких лап, стану рыцарем из историй матери, а может даже вторым апостолом Петром[2], о деяниях которого я слышал на проповедях еще ребенком.

Сейчас я должен признать, это было сущим везением, что доктор Уайтнинг подобрал меня, что нашей семье удалось остаться с крышей над головой, хоть отец все и проиграл. Удача нам улыбалась и в том, что никому из нас не пришлось обретаться в работном доме, о которых ходили леденящие кровь легенды.

— Господь всемогущий, — завопила Сара. — Чем это ты занят? Ну и дрянь! Зачем ты это притащил к нам в дом?

— Тише ты, — произнес я, не отрывая глаз от трупа собаки, лежавшего на нашем кухонном столе, и разглядывая его внутренности. — Мне нужно понимать строение органов. Ты ведь не хочешь, чтобы я исследовал труп человека прямо здесь?

— Никому не дозволено такое. Ты просто ненормальный, — бросила сестра, не скрывая омерзения. — Убери эту гадость сейчас же.

Генри, вернувшийся в этот момент с фабрики, полностью разделял ее возмущение. Он приказал мне немедленно избавиться от трупа и никогда больше подобным не заниматься. Увы, этого я не мог обещать, я должен был показать доктору Уатнингу, что сведущ в анатомии, пусть и животной. Генри разозлился и схватил меня за шиворот. Он был намного выше и шире в плечах, так что я полетел на пол, словно тряпичная кукла.

— Когда ты уже поймешь, Вик, что таким как мы не прыгнуть выше своей головы?!

— Это тебе не прыгнуть, — огрызнулся я. — А я добьюсь своей цели.

— Это ненормально, — Генри ткнул пальцем в труп пса, а затем в меня. — И ты ненормален. Ты больной.

Я стиснул зубы от злости. В сущности, брат был прав. Я был болен. Болен несбыточными мечтами. Но тогда я не хотел в это верить и не верил. Я лишь подхватил труп собаки и вышел из нашего убогого жилища.

Я сидел на ступенях у входа, пытаясь вглядеться в темноту этого грязного города, пока дождевые капли сбегали по волосам и падали за шиворот. Безнадега, болезни, смерть – вот чем пропахли эти улицы. А мне хотелось что-то изменить. Мои старшие брат с сестрой не верили в меня, и я почти их за это не осуждал. Сложно осуждать того, кто живет в такой же нужде, или того, кого любишь.

— Вик, — раздался позади детский голосок. Тонкие ножки Джейн торчали из прохудившейся рубахи, а руки обвили плечи в попытке защититься от сквозняков.

— Иди в дом, Джейн. Здесь холодно и сыро.

— Здесь всегда так, — покашливая, сказала она вовсе не по-детски и уверенно уселась рядом со мной на ступени. — Лондон похож на могилу. Он темный и холодный. Но я знаю, Вик, что ты сможешь все исправить.

— Как же я это исправлю?

— Ты станешь врачом. Я верю.

Я лишь обнял ее за хрупкие плечи. Если малышка Джейн верила в меня, значит, мне должно было сделать все, чтобы ее вера оправдалась.

Через некоторое время Джейн слегла с горячкой. Ее лихорадило так, что пришлось обратиться к доктору Уатнингу и умолять его осмотреть сестру. Он согласился и все же пришел в наше убогое жилье, за которое мне было безмерно стыдно. Его диагноз оправдал мои худшие опасения: нужны тепло, покой и хорошее питание. Он отозвал меня в сторону, пока близнецы крутились у кроватки Джейн, малыш Джо кричал на руках Сары, и сказал, что у Джейн все признаки чахотки. Когда Генри вернулся с фабрики, то был мрачнее тучи. Его побелевшие щеки напоминали грим актеров одной из театральных трупп, что выступали в захудалом театре на нашей улице. Он справился о самочувствии Джейн, но Сара отрицательно мотнула головой: ей становилось хуже. Тяжелая рука Генри опустилась мне на плечо, и я, вздрогнув, поднял на него усталые глаза – я всю ночь судорожно рылся в имевшихся у меня книгах в поисках ответов. Как лечить чахотку? Конечно, я ничего не обнаружил, и этот факт еще больше вгонял меня в тоску. Генри кивнул в сторону двери, этим безмолвным жестом призывая меня выйти вслед за ним. В пропахшей гарью кухоньке он со скорбным лицом сообщил, что его выгнали с фабрики, и наша семья сейчас в самом что ни на есть бедственном положении, потому что вынуждена будет существовать лишь на те средства, которые заработаю я. Кровь отлила от лица, когда пришло осознание, что мое скромное жалованье – лишь крохи.

— Тебя выгнали? — с ужасом воскликнула Сара, появившаяся из-за угла. По всей видимости, она вышла за нами и слышала часть разговора. — Что же мы будем делать? Дети окажутся в работном доме, а мне придется торговать телом за кусок хлеба.

— Я не позволю, чтобы моя сестра стала уличной девкой, — процедил Генри.

— А разве есть выбор? Будем жить на заработок Вика? Он один нас всех не потянет. Да и посмотри на него! — Она уже истерически кричала, вцепившись себе в волосы и дергая с силой. — Как бы констебли его не схватили за то, что он вытворяет. Хорошо, хоть не трупы ворует. Господь всемогущий!

— Успокойся, — Генри обнял ее за плечи и погладил по вихрам волос таким же темным, как крылья воронов, что я видел на кладбище. У нас у всех волосы отливали чернотой. Только у малышки Джейн они золотились, как солнечные лучи, столь редкие в Лондоне. — Мы что-нибудь придумаем. Я не позволю нам всем оказаться на улице.

Я понимал, что остался единственной надеждой для семьи. Мысли судорожно закрутились в голове. Даже если я продам те немногие книги, которые успел скопить, то вырученных денег надолго не хватит. Внезапно взваленный на мои плечи груз ответственности почти парализовал меня. Но разве я не этого хотел? Спасать жизни? Да, но не таким способом.

— Я что-нибудь обязательно придумаю, — повторял Генри.

Книги мне все же пришлось продать, и, как я полагал, деньги разлетелись сразу же. Казалось, что Джейн стало легче, и надежда, что это не просто видимость, еще теплилась в моей груди. Я продолжал делать свою работу, а Генри утром уходил из дома и возвращался поздно вечером. Мы не знали, чем он занят, но хотелось думать, что ищет работу. Так продолжалось несколько недель, деньги давно закончились, и Сара убеждала меня попросить у доктора Уайтнинга оплату наперед, но я не мог этого сделать. Мне совестно было даже спрашивать его о таком. В клинику я приходил уже уставшим от голодного плача близнецов и Джо.

Как-то Генри явился ко мне и сказал, что у него есть план, как спасти нашу семью от гибели. Его лицо осунулось, черные волосы сбились в неопрятную копну. Я только мог гадать, где он все это время пропадал.

— Вик, мне нужно быть уверенным. Я должен быть уверен, что ты меня не бросишь, не сдуешься на полпути. Дело опасное и, более того, законным его назвать нельзя.

— Я с тобой до конца, — кивнул я, гадая, что же хочет сказать Генри. Он весь как-то сгорбился, будто сверху его давила ноша, с которой он уже не справлялся. И я готов был разделить ее с ним. — Я хочу спасти нашу семью, чем бы это ни обернулось. Я готов.

Лицо брата просветлело, он решительно поджал губы и кивнул. Вот тогда-то все и началось. Но даже если бы я знал исход, то все равно ничего бы не изменил, а поступил точно так же.

Этот особняк на окраине Лондона уже долго стоял заколоченным, я понятия не имел, почему же воры до сих пор его не разграбили, ведь он представлялся лакомым кусочком для грабителей. Впору было задуматься, но мы были бедны, а желудки наши пустовали уже не первый день. Бедность в наши времена вынуждала идти на крайние меры: воровство, проституция, а кто-то не гнушался и убийствами. Я рос в семье бедной, и все же, сам не знаю как, нужда не сломила меня. И вот, впервые, когда от меня зависела жизнь и благополучие всей семьи, я попрал честность, которую так долго взращивал в себе, потому что верил – врач без честности, что экипаж без лошадей: с места, может, и сдвинется, но далеко не уедет. Конечно, я еще не был врачом, но все же надежда во мне теплилась, как зажженная свеча во мраке. Мы с Генри, разжившись нужными инструментами, подобрались к этому старинному зданию, которое сквозь сгустившиеся сумерки заколоченными глазницами окон взирало на нас. Многие из них были забраны ржавыми решетками. Двор перед домом, тоже обнесенный решеткой, порос травой. Я сразу почувствовал нечто странное, потустороннее, исходившее от его обветшалых стен. Краска с них давно облупилась, обнажив белые участки, походившие на кости скелета. Возможно, причиной таких странных ощущений была болотистая местность, на которой стоял особняк.

— Здесь раньше хоронили бедняков, — сказал Генри, кивнув на трясину неподалеку. — Просто бросали туда, в общую могилу.

Смрад здесь, и правда, был трупный. Миазмы смерти витали в воздухе. Меня передернуло.

— И все же ты думаешь, что внутри никто не побывал до нас? — спросил я Генри.

— Может и побывал, но я склонен верить Мокрому Стэну, он давно облизывался на этот особняк, да вот смельчаки не нашлись. А если и нашлись, то не вернулись.

— Вот именно. Раз Господь от нас отвернулся, хотя мы и пытались жить честно, то может

сам Сатана нам поможет. Если наша семья выживет, то после смерти я готов и в преисподнюю отправиться.

Я судорожно выдохнул, дурное предчувствие крепко сжало мне горло. План был такой: мы с Генри проникаем в этот загадочный особняк, отпугивающий всех охотников до сокровищ; то, что сможем унести, продаем скупщику краденного по прозвищу Мокрый Стэн. У него давно все было налажено, и Стэн очень быстро сбывал купленное им добро: золото и серебро переплавлял, другие какие-то вещи подвергались разбору и распродавались по частям.

Сумерки укутали все вокруг фиолетовой дымкой, а луна, точно улыбающийся череп, выглянула из-за туч. Мокрый Стэн говорил, что если ограбления домов совершались с семи до восьми вечера, то попадись вор на месте преступления, это расценилось бы как обычное воровство, в отличие от «ночной кражи со взломом» после девяти. Мы медленно обошли дом, в надежде найти хотя бы одно не заколоченное окно, через которое можно попасть внутрь, но, увы, терпели неудачу.

— Ничего, — уныло протянул Генри. — Придется ломать.

— Погоди. Погляди туда. — И я указал на окно, что, по всей видимости, вело в подвал. — Возможно, что мне просто кажется, но доска двинулась. Может быть там сквозняк?

— И доски, — Генри подошел и дернул их в сторону, — не приколочены. Вот и лаз, Вик, ты гений.

Оторванные доски мы бросили в сторону и поочередно спустились в сырой подвал. Как только мы ступили на пол, холод которого я ощутил даже сквозь подошву своей обуви, то почувствовали на языке пыль. Она была повсюду: витала в воздухе, оседала на одежду и норовила попасть в нос и рот.

— Давай, Вик, нет времени мечтать, — сказал Генри, зажигая фонарь, и направился вверх по обкусанным временем ступеням. Я тоже зажег свой. Из подвала мы попали, в помещение, походившее на кухню. Генри тоже так подумал, поэтому сказал мне искать серебряные приборы, а сам стал обшаривать каждый комод. Не обнаружив ничего особенного, мы направились дальше во чрево особняка. Из-за темноты я не мог разглядеть убранства, меня лишь не покидало ощущение, что дом намного больше, чем кажется снаружи. А еще не давало покоя чувство, что чей-то взгляд буравит мне затылок. Воздух был затхлым и отдавал гнильцой.

— Не отставай, Виктор, — Генри оглядывался вокруг. Мой же взгляд выцепил из темноты облезлость некогда богатых стен. Мы вышли в холл, где часть огромной парадной лестницы, устланная ковром, утопала во тьме второго этажа.

— Пойдем туда, — сказал Генри, уже наступая на одну из ступеней, когда я заметил, как в свете моего фонаря что-то промелькнуло и исчезло. Дрожь объяла меня, но я все же промолчал и последовал за братом наверх. Несколько комнат поделили второй этаж между собой. Генри подергал одну из ручек, но она не поддалась. Я не мог сказать, почему мы старались передвигаться так, словно нас мог кто-то услышать, ведь особняк пустовал уже давно. И все же, чувство того, что мы своей поступью могли разбудить мертвецов, не покидало меня. Я дернул вторую дверь, и она приоткрылась, пропуская нас внутрь. Во мраке под светом фонаря выглядывали острые углы кресел. Было странно видеть, что здесь есть мебель, и она укрыта, будто хозяева вот-вот вернутся домой.

— Ты только глянь, Вик, — Генри отбросил белую ткань с туалетного столика, на котором,

к моему удивлению, оказались предметы женского туалета: пудреницы, расчески и еще какие-то вещи. Все выглядело так, как будто хозяйка только что застелила зеркало тканью, нанеся макияж. — Погляди, какая красота. — Брат поднял к свету женский гребень. — Ба, да это никак слоновая кость! А на это глянь! Самый настоящий жемчуг.

Генри продолжал восхищаться, перебирая украшения, а я же почувствовал озноб. Странное шуршание, невнятные тени на стенах. Я что, начал сходить с ума?

— Давай-ка уходить отсюда, — в горле пересохло.

— Да ты шутишь? Если здесь столько сокровищ, то, что же можно найти в других комнатах?

Посторонние шорохи, казалось бы, мертвого дома нарастали, а затем скрипнула дверь в комнату.

— Генри…

— Это просто сквозняк, — брат увлеченно рассовывал по карманам найденное добро.

Я перевел свет фонаря куда-то в угол комнаты, где стояла огромная кровать с пологом. Луч выхватил из тьмы бледное лицо, на котором проползла глубокая трещина, деля его пополам.

— Бежим! — заорал я, и, схватив брата за шиворот, ринулся к выходу. Генри тоже увидел это лицо и рванул за мной из комнаты. Мы, не разбирая дороги, мчались вперед, а затем кубарем скатились по лестнице и приземлились на пол. Кряхтя и охая, Генри попытался встать, но замер, как вкопанный, вперив обезумевший взгляд куда-то вверх. На лестнице высилась черная фигура и взирала на нас.

— Вас сюда не звали, — раздался скрипучий голос. — Но вы все равно пришли и взяли то, что вам не принадлежит. Кто-то из вас должен остаться и заплатить за кражу.

— Бежим, скорее, — Генри вскочил на ноги и ринулся куда-то во тьму: фонарь его разбился, и теперь осколки валялись у меня под ногами, которые отказывались слушаться.

— Если вы уйдете, то пожалеете. Смерть будет кружить вокруг вас, и те, кто вам дорог, умрут в ближайшие дни.

Я не стал дальше слушать и ринулся вслед за Генри. Оказалось, что ему удалось выломать входную дверь, и теперь она висела изуродованная на нескольких петлях. Мы бежали через топи, не разбирая дороги. Недооценив местность, я спотыкался о коряги, и, наконец, растянулся на земле, разодрав ладони. Мне казалось, что меня преследуют призраки, что они мчатся за мной, желая украсть мою душу. Рациональность покинула мой пораженный страхом мозг.

Вскоре я оказался в трущобах рядом с домом Стэна, откуда доносился разъяренный голос моего брата.

— Я тебе говорю, там кто-то был.

— Невозможно. В этом доме уже много лет никто не живет.

— Хочешь сказать, что я лгун? Виктор тоже видел его.

— И где же твой братец? — холодно поинтересовался Мокрый Стэн.

— Здесь, — я вошел, и оба говорящих обратили свои лица ко мне: Генри бледное и испуганное, Стэн заинтересованное. Слабая ухмылка на вытянутом лице с большим носом и маленьким подбородком демонстрировала его недоверие.

— Выглядишь так себе, будто тебя утопленницы отделали, — рассмеялся Стэн, потирая лысину.

— Генри не лжет, я что-то видел. Точнее кого-то. Женщину.

— Откуда бы ей взяться в заброшенном доме? — спросил Стэн, хищно разглядывая гребень, который Генри успел ему отдать. — Так и скажите, вы просто испугались слухов об этом особняке. Признаю, местечко, и правда, мрачное, но не настолько, чтобы хорошенько там не поживиться.

— Вот сам туда и иди, — возмутился Генри, выхватывая гребень из рук скупщика краденого. — Можешь выкупить эту штуку, но за нее придется заплатить дорого.

— Даже не знаю, выглядит, как подделка, — приосанился Стэн, почесав щетинистый подбородок. — Много за нее не дам.

— Тогда я продам ее тому, кто даст больше, — я увидел, как вытянутое лицо Стэна помрачнело, а в глазах зажегся недобрый огонь. — Тебя, может, и прозвали Мокрым Стэном за махинации, но меня не проведешь. Знаю я, как ты делаешь свои дела.

— Ладно, не горячись, — протянул тот, примирительно поднимая руки. — Я выкуплю гребень и все, что вы там принесли.

Я покинул дом Стэна, не желая больше иметь с ним никаких дел. Когда появился Генри, на его лице играло довольство.

— Все же, Вик, не смотря на то, какого страху мы натерпелись, нас не поймали. Да и деньжат мы выручили. Хороших деньжат. — Он подкинул мешочек с монетами, который звучно приземлился обратно на ладонь. — Теперь мы не будем жить в нужде до тех пор, пока я не подыщу нормальную работу.

— Как думаешь, что мы видели в том доме? — Слова, что произнесла фигура, все еще звучали у меня в голове, а образ бледного лица, разрезанного пополам не оставлял в покое.

— Кто бы это ни был, уже неважно. Главное, что нас не поймали, и теперь у нас будет хлеб.

Как только мы с Генри переступили порог дома, Сара с выпученными глазами бросилась нам навстречу. Она лепетала, что Джейн стало хуже, и когда я услышал хрипы, покидавшие ее тело, точно бабочки в агонии, то понял – смерть близко. Ее лик уже склонился над хрупким телом моей сестры, и она вот-вот примет Джейн в свои объятия. Тогда я заплакал, как не делал этого никогда, зарыдал, что было сил. Малышка Джейн – единственное светлое существо в мире полном мрачной безысходности, преисполненное любви и веры в своего необразованного брата, – уходила навсегда.

— Мне очень жаль, — сказал доктор Уайтнинг, когда ее гроб тихо опускался в мокрую после дождя землю.

— Я не смог спасти ее. — Моя голова опустилась на грудь.

— Не кори себя. Ты ничем не мог помочь бедняжке. Чахотка не выбирает, она просто уносит всех, и мы все на этом странном пути, который ведет лишь в одно место – в могилу.

— Какой же тогда смысл в докторах? Раз пункт прибытия один.

— Смысл в том, мой мальчик, чтобы сделать этот путь если не комфортным, то хотя бы в меру безболезненным. Это уж как дано нам по силам.

Доктор Уатнинг похлопал меня по плечу и ушел.

После смерти Джейн я еще сильнее зарылся в книги и прочитал по медицине все, что только мне было доступно. Но не прошло и недели, как захворали близнецы, и слегла Сара. Сам я не мог поставить им диагноза, поэтому пришлось снова обратиться к доктору.

— Не понимаю, ты ведь и сам уже способен разобраться, что к чему, — сказал он.

— Поверьте, доктор, сэр, меньше всего мне хотелось вновь беспокоить вас. Но дело в том, что я не видел ничего подобного ни в одной книге.

Доктор Уайтнинг заинтригованный провел осмотр, в процессе которого я видел, как его лицо приобретало все более хмурое выражение.

— Неведомая хворь, — наконец изрек он. — Никогда с подобным не сталкивался. Плоть будто отслаивается от костей, а этот странный запах от тел напоминает мне лишь одно…

— Гниение, — закончил я за него.

— Так и есть, — подтвердил доктор, нахмурив и без того покрытый сеткой времени лоб. Собирая инструменты в свой чемоданчик, он рассуждал. — Такое ощущение, что в их телах происходят странные процессы, совершенно выходящие за рамки обычного понимания анатомии человека. Процесс аммонификации или же гнилостного разложения не свойственен живым организмам. Ты это и сам знаешь. На сегодняшний день нет ни одной известной мне болезни, похожей на эту. Мне жаль, Виктор, но, боюсь, я ничем не могу им помочь.

Добавить было нечего. Кроме того, мысли полнились ужасающими догадками, с которыми я пришел к Генри.

— Проклятие? — удивился он. — О чем ты говоришь?

— Я не из тех людей, которые бы верили в такие вещи, — начал я. — Но даже доктор Уайтнинг говорит, что никогда с подобным не встречался. Мы оба были там и слышали слова той женщины, если, конечно, это была женщина. «Если один из вас не останется, вся ваша семья умрет мучительной смертью». Я до сих пор слышу их. А болезнь Эндрю, Анны и Сары – прямое тому доказательство. Лекарства от этой странной болезни не существует. Это проклятие.

Генри тоже не верил в подобное, но мои выводы показались ему логичными. Пожевав губами, он начал расхаживать по комнате. Малыш Джо, спавший в кроватке, стал хныкать, и Генри подхватил его на руки, укачивая.

— Что будем делать? — спросил он, баюкая Джо на руках. — Видимо выходов у нас не так уж много. Видимо, одному из нас придется вернуться в тот дом.

Я молчал, глядя, как Генри укачивает ребенка, и подумал об отце, которого знал плохо. Мне минуло десять, когда он умер, и все время Генри был мне и за старшего брата и за отца.

— Это должен быть я, — наконец сказал он, опуская малыша Джо обратно в кроватку. — Я затянул нас в это дело, мне и нужно вернуться. Позаботься о них, Вик.

Мне не хватило сил, чтобы ему ответить, но мысленно я уже принял решение. Что станет с младшими без Генри? Он был сильным и мог позаботиться о них, я же мог позаботиться о них по-другому. Ночью, пока раздавалось хриплое дыхание спящих близнецов и болезненное постанывание Сары, я выскочил из дома и направил стопы к заброшенному особняку. Я всегда был не таким, как мои братья и сестры, они называли меня странным. Так, возможно, мне самое место в этом старом доме, таком одиноком и темном. Когда я ступил под сень крыши, небо разразилось ливнем, и пути назад к прежней жизни уже не было.

Дверь, выбитая Генри во время нашего побега, к моему удивлению, оказалась цела и невредима, она медленно отворилась, будто кто-то стоял там, в темноте, приглашая войти. И я шагнул. Тишина была такой же плотной, как мрак вокруг. Знакомый запах плесени ударил в нос, и я сглотнул, почувствовав, как трясутся поджилки во всем теле.

— Эй, хозяйка, или кто ты там есть, я пришел. — Громко выдохнул я, но ответила тишина. Лишь глухое эхо вторило мне.

Тогда я осмелел и выкрикнул во тьму:

— Ты ведь сказала вернуться, так вот он – я. Можешь вершить свою расправу.

Молчание, как и прежде.

— Так и будешь прятаться по углам или все же выйдешь?

Я вконец осмелел потому, что терять мне было нечего, я добровольно принес эту жертву, а значит, мне пришлось бы принять любой исход. Я почти смирился с мыслью о скорой смерти, хотя внутри страх ощетинился и впился в сердце. Храбрецом меня никогда не считали, и, не стану скрывать, я им не был.

— Оставь мою семью в покое, сними свое чертово проклятие.

Я кружил по холлу, ожидая появления неизведанного, и, наконец, я увидел ее – тень, фигуру. Ни лица, ни рук, лишь силуэт во тьме.

— Я пришел, — выдохнул я, все еще не доверяя своим глазам, ведь до последнего во мне теплилась надежда, что тогда нам с Генри лишь показалось. — Я здесь. Делай со мной, что пожелаешь, но сними свое проклятие с моей семьи. Прошу.

Фигура высилась на вершине ступеней и продолжала молча наблюдать за мной.

— Ну? Так и будем стоять и глазеть друг на друга? Или все же убьешь меня, или что ты там хотела?

Откуда взялась эта наглость? Вероятно, она проснулась от осознания, что терять мне было нечего. Фигура развернулась и поплыла вглубь второго этажа, бросив «Следуй за мной», прошуршавшим, как осенние листья, голосом. Я неуверенно двигался вслед за тенью, лишь гадая, какую страшную участь она мне приготовила. И каково же было мое удивление, когда мы оказались в комнате, где стояла широкая кровать.

— Располагайся, — сказала тень и исчезла. Я постоял некоторое время в потемках своего узилища, но понял, что мне ничего не оставалось, как улечься на эту самую кровать. Мучительные мысли одолевали мой воспаленный мозг, пока я не впал в забытье.

Утром меня разбудил луч солнца, словно воришка, проникший в эту обитель тьмы. Дом насмехался надо мной множеством изломанных ртов – щелей между досками в заколоченном окне. Жестокая шутка, ничего не сказать. Комната оказалась на мое удивление просторной. На стенах красовались уже истерзанные временем светлые обои, кое-где они сползали кусками, будто кожа у больного. Дневной свет явил мне внутреннее убранство: старинную мебель с изъеденной молью и сыростью обивкой, шкаф и столик. Прислушавшись к тишине, я не уловил никаких звуков. Никто не пришел меня убивать. Просидев некоторое время в комнате, которую мне, вероятно, определили как тюремную камеру, я понял, что ждать смерти бессмысленно, поэтому набрался смелости и пошел осмотреться. В дневное время весь особняк выглядел иначе. С потолка свисала лохмотьями паутина, на стенах расцвели пятна плесени, а в углах будто клубилась тьма. Я побродил по второму этажу, заглянул в комнату, которая когда-то служила уборной. В другой комнате обнаружил коллекцию засушенных насекомых под стеклом, надтреснутыеколбочки, канделябры с потекшими огарками свечей, выцветшие гобелены на стенах. Повсюду стояли высохшие букеты некогда прекрасных цветов, и все это убранство покрывал толстый слой пыли. Я даже видел, как муха попала в сети паука, а затем он ее пожрал. В тот момент я ощущал себя этой самой мухой.

Спустившись на первый этаж, я нашел столовую, посреди которой высился стол, а на нем (о чудо!) тарелка с вполне съедобным сыром. Я испугался, что это может быть каким-то изощренным видом пыток, огляделся по сторонам: никого. Тогда моя рука схватила кусок сыра, и он оказался во рту. Ничего не произошло, и никто не выскочил из темного угла. Тогда я решительно продолжил осмотр дома. Я уже не надеялся найти ничего стоящего, когда набрел на библиотеку. Книги были повсюду: в огромных застекленных шкафах, на столах и стульях. До некоторых из них добралась плесень, но все же большинство остались невредимыми. Я не мог поверить своему счастью. Здесь были тома доселе недоступные мне, думаю, даже доктор Уайтнинг не смог бы похвастаться тем, что когда-либо держал такие в руках. Я взял одну из книг, и страницы зашелестели, переворачиваясь друг за другом. Задержав дыхание и погрузившись в чтение, я опустился в стоявшее рядом кресло. Так пролетел целый день. Когда сумерки проникли в библиотеку, лишив меня освещения, возле старого камина обнаружились дрова, и я, не раздумывая развел огонь. Но не успело пламя разгореться, как стены будто затряслись, по всему дому разнесся вопль не похожий ни на что. Мне не доводилось слышать ничего подобного, и я отпрянул от камина, замер, прислушиваясь. Все смолкло. Тишина и ничего более. После этого я вернулся в ту самую комнату, где спал, а по дороге зрение пыталось меня обмануть, потому, как из темных углов глядела тьма, и глаза ее выражали голод.

Дни тянулись и походили друг на друга: я просыпался, умывался в туалетной комнате, спускался вниз, в столовой находил скромный завтрак, а затем шел в библиотеку. Хозяйка особняка не появлялась, но я был уверен, что она где-то здесь, внимательно следит за всеми моими действиями. Каждый раз, когда темнота врывалась в старый особняк и библиотеку, облюбованную мной, я разжигал камин, и тогда стены вновь сотрясались, по дому разносился вопль. В эти моменты я прислушивался, замирая в немом ужасе.

Я частенько задумывался, как там моя семья, знают ли они, что со мной случилось? Генри не пришел меня вызволять, может, произошло ужасное, и все они погибли? Удивился ли доктор Уайтнинг, что я не вышел на работу? Расстроился ли? Спрашивали ли обо мне пациенты, которым я приносил лекарства? Никто не собирался расправляться со мной, это стало давно понятно, иначе какой смысл был меня подкармливать. Но и отпускать меня тоже, видимо, не собирались. Я просто оставался пленником в этом побитом временем особняке. Лишь книги скрашивали мое одиночество. Однажды, когда я возвращался из библиотеки в свою комнату, услышал тот самый вопль, что раздавался каждый раз, когда разгорался камин. Душераздирающие крики доносились из другого крыла, которое при первом осмотре показалось мне разрушенным. Идея исследовать ту часть дома исчезла, растаяла, как первый снег, и разрушенное крыло лишилось моего внимания. Однако сейчас ноги сами понесли меня в ту сторону. Двери со скрипом распахнулись, и перед моим взором предстал длинный коридор, в конце которого, словно огромный паук, поджидающий свою жертву, засела тьма. По спине пробежал сонм мурашек, но все же я медленно двинулся вперед. По стенам перекатывались волны, точно воды Темзы. Потерев глаза, я уставился на них, потому что мне показалось, что стены растягиваются и приобретают странные очертания. Справа от меня она вспучилась, и на ней отчетливо выделилось лицо и раскрытый в крике рот. Существо по ту сторону стены завопило, пытаясь прорваться ко мне, я же отпрянул, споткнулся и упал, отползая назад. Но сзади раздался такой же вопль, и еще одно лицо зашевелилось под пластом штукатурки. Подскочив на ноги, я бросился бежать прочь. Когда, наконец, я оказался вне коридора, то захлопнул двери, но, не успев отдышаться, столкнулся с хозяйкой особняка.

— Не стоило туда соваться, — прошелестел голос. — Этот коридор не для смертных.

— Я это понял, — выдохнул я. Хотя эта тень меня и пугала, но все же не так сильно, как лица за стенами. — Что это была за чертовщина?

— Здесь все чертовщина, куда не глянь, — вдруг усмехнулась хозяйка, и теперь ее голос звучал не так мрачно. — Идемте.

Я последовал за ней в столовую, где было достаточно светло, чтобы разглядеть существо заточившее меня. На самом деле передо мной, действительно, предстала женщина, еще довольно молодая, хотя возраст сложно было определить – половину ее лица скрывала маска. Узорчатая черная полупрозрачная вуаль была накинута сверху. Фигуру хозяйки особняка утягивал корсет, отчего талия казалась очень тонкой, а платье по моде своей выглядело устаревшим, по крайней мере, не такой фасон сейчас носили дамы на улицах Лондона. Кожа казалась мертвенно-бледной, почти прозрачной. Она внимательно посмотрела на меня своими призрачными глазами и сложила перед собой руки, будто чего-то ожидая.

— Кто вы? — наконец спросил я, невольно осознавая про себя, что ее можно было бы назвать красивой, если бы не маска.

— Как вы сами и сказали, я – хозяйка этого особняка. Точнее его смотрительница. Слежу, чтобы ничего не попало сюда, но и не вышло отсюда.

— Те существа?

— И они тоже. Вы тоже так попали сюда. Не нужно было ничего брать. Из этого дома ничего нельзя выносить, иначе тебе никогда отсюда не выбраться.

— Но мы ведь выбрались…

— В самом деле? — Хозяйка особняка вздернула бровь. — Тогда почему вы все еще здесь?

— Разве не вы, госпожа, наслали на мою семью страшное проклятие? — нахмурился я. — Мне пришлось вернуться!

— Нет, не я. Это все дом. Я всего лишь предупредила.

— Тогда почему вы говорите об этом мне сейчас?

Она провела пальцем по столешнице и поплыла дальше по столовой.

— Все, кто сюда попадал, сходили с ума через два дня. Но не вы. Мне было любопытно, и я стала наблюдать за вами. Вы с таким интересом и с такой любовью прикасались к книгам, что невольно вызвали мое уважение.

— Что с моей семьей? Они живы?

— Живы.

— Я могу их увидеть?

— Боюсь, что нет. Вам придется поверить мне на слово.

— Сколько мне придется здесь оставаться, чтобы проклятие не вернулось?

Хозяйка особняка ничего не ответила, лишь хищно улыбнулась. Она казалась невесомой, будто парила над полом.

— Если собираетесь меня здесь держать, то хотя бы кормите нормально, — заявил я, усаживаясь на стул и закидывая ногу на ногу.

— Я и забыла, что мужчинам нужно слишком много еды.

Я спросил ее, что это за существа, которые издают эти вопли и пытаются вырваться, но она не ответила, как поступала зачастую. Я задавал и другие вопросы, но хозяйка особняка так же хранила молчание, а затем вообще исчезла. В итоге я снова оказался в своей комнате, где забылся сном, в котором видел малышку Джейн.

Так и пролетали мои дни в странном особняке, полном каких-то чудовищ, запертых в его стенах. Хозяйка особняка стала чаще составлять мне компанию во время моего нахождения в библиотеке. Помимо завтраков я получал еще обеды, и даже ужины, и мне было интересно, откуда же берется еда в этом доме, сама хозяйка особняка никогда ничего не ела. Я терялся в догадках, кто она, как она попала в этот дом,кто все эти существа, притаившиеся в «застенье». Но каждый раз, когда мне казалось, что беседы нас сблизили хотя бы чуть-чуть, она ускользала. Она не была жестокой, злобной или страшной. Лишь грустной, очень грустной. В ее глазах, цвет которых я никак не мог определить, сквозила неизбывная печаль. Однажды я спросил ее имя.

— Мне надоело называть вас хозяйкой особняка. Как вас назвали при рождении?

— То имя мертво. Уже много-много лет.

— Тогда придумайте себе другое имя. То, которое бы нравилось вам самой и значило бы что-то для вас.

На ее лице, наполовину скрытом под маской, появилась задумчивость.

— Знаете, мне всегда нравилось имя Лора.

— Теперь наше знакомство можно назвать состоявшимся, госпожа Лора, — сказал я, протягивая руку, — мое имя – Виктор.

Но хозяйка особняка не взяла моей руки, даже наоборот, отстранилась.

— Не нравятся рукопожатия? Ничего страшного.

Видимый уголок губы поднялся, и я понял, что она улыбается. Я не осмелился спросить, что случилось с ее лицом, решил, еще не время.

Дни сменялись холодными ночами, а ночи серыми и дождливыми днями. Я не знал, сколько времени я оставался пленником особняка, хотя, признаться, я перестал себя таковым ощущать. Мои знания по медицине продвинулись настолько, что я был уверен, что теперь могу составить конкуренцию даже доктору Уайтнингу. Эта мысль меня одновременно и забавляла и навевала грусть. Я скучал по своей семье, по работе. Пусть моя прежняя жизнь была тяжелой, но я тосковал по ней безмерно. Это не укрылось от внимательного взгляда Лоры.

— Что мучает вас, Виктор? — участливо спросила она однажды.

— Мне бы хотелось хоть ненадолго повидаться с семьей, узнать, все ли у них хорошо.

Лора тяжело вздохнула и поманила меня за собой. Когда мы оказались у входной двери, она ее распахнула и сказала:

— Идите, Виктор, но будьте осторожны. Никому не говорите, что вы видели здесь.

Я это и сам понимал, но в тот момент не мог поверить своему счастью. Я припустил со всех ног из особняка, чтобы поскорее встретиться с семьей. На удивление, вскоре перед глазами возник наш убогий дом, но внешний вид его изменился: он стал краше и аккуратнее. Я распахнул дверь и влетел внутрь, словно вихрь, выкрикивая имена сестер и братьев.

Генри выскочил первым и застыл на месте, за ним Сара.

— Господи, Вик, — тихо произнес он. — Ты вернулся?

— Где тебя черти носили? — так же удивленно спросила Сара. — Ты совсем не изменился, столько лет прошло…

Только сейчас я заметил, что что-то не так: лицо Генри было испещрено морщинами, будто он постарел на десяток лет. Волосы Сары тронула седина. Я глядел на них и не мог поверить. Когда я уходил, Генри было около двадцати, теперь он выглядел так, будто ему далеко за тридцать.

— Что с тобой случилось? — спросила Сара, глядя на меня. Она подошла ближе и коснулась моих черных волос. — Ты так внезапно исчез, а теперь неожиданно появился, но время тебя не тронуло. Ты совсем не изменился. Где же ты был?

Я глянул на Генри и понял, что он ничего ей не сказал. Как же теперь я мог объяснить ей все?

— Главное, что он вернулся, — Генри крепко меня обнял.

— Где же остальные? Где близнецы и малыш Джо?

Я узнал, что Анна вышла замуж и переехала с мужем в деревню. Эндрю работал на фабрике в другом городе, а малыш Джо уплыл за море попытать счастья.

— Кажется глаза меня обманывают, как же так, — удивлялся Генри, когда мы остались с ним вдвоем. — Наутро, когда ты исчез, близнецы и Сара, будто, чудесным образом исцелились. Тогда я понял, что ты вернулся в особняк. Я не мог в это поверить, Вик, но у меня перед глазами было доказательство твоим словам – здоровые брат и сестры. И знаешь, после этого дела будто в гору пошли. Я нашел отличную работу, и все наладилось. Так шли годы, дети выросли, только мы с Сарой остались жить здесь. Боже, я думал, что ты умер, Вик.

— Но ты не пришел за мной, — сказал я, ощущая ком в горле.

— Не пришел, — подтвердил Генри. — Я не верил, что ты жив. Пойми, Вик, мне нужно было заботиться о семье. Ты сделал свой выбор, уйдя тогда в ночи. Но ты спас нас. И теперь ты вернулся, и все наладится. Иди сюда, братишка.

Генри сгреб меня в охапку.

— Но постой, — отстранился я. — Ты говоришь, что шли годы… Сколько же меня не было?

— Пятнадцать лет, — ответил брат, вглядываясь в мое лицо. — Ты правда был в особняке все это время?

Я кивнул, пытаясь осознать услышанное. По моим ощущениям я отсутствовал несколько месяцев, а на самом деле пролетели года.

— Как же случилось, что ты за это время не изменился, и даже погляди, как похорошел и поправился? — Для меня все это тоже было загадкой, поэтому я все рассказал Генри: и про особняк, и про существ, и про Лору.

— Она все это время держала тебя в том старом доме! Она просто чудовище!

— Нет, это вовсе не так.

— Это именно так и никак иначе, — настаивал Генри. — Она заперла тебя в том гнилом месте и держала, как пленника. Она лишила тебя нормальной жизни, она – монстр.

Я не мог воспринимать Лору именно так. В моих глазах она не была монстром, даже наоборот, иногда казалась намного человечней, чем некоторые люди, которых мне доводилось встречать в прежней жизни. Никаким чудовищем Лора не была. Я не знал точно, но был уверен, что история ее трагична и скрывается она именно за белой маской. И сейчас, когда Генри говорил о ней с таким отвращением, я понял, что испытываю к ней совсем иные чувства.

— Никто не лишал меня нормальной жизни, — сказал я. — В любом случае, это была не Лора. Мы сами виноваты. Это мы полезли в тот дом. Да и можно ли было назвать нашу жизнь нормальной?

— Странно, что ты ее оправдываешь, братец. Ведь это из-за нее чуть не погибли наши родные.

— Но ведь не погибли. Как и я.

— Выходит, ты познал секрет бессмертия, — усмехнулся Генри, и мне не понравилось, как зажглись его глаза. — Будто восстал из мертвых. Победил смерть.

— Вовсе нет, — мотнул я головой и решил перевести разговор в другое русло. Генри мне поведал печальные новости о том, что доктор Уайтнинг покинул эту бренную жизнь, но до этого он часто спрашивал, не вернулся ли я.

На следующий день я навестил его могилу. Последнее пристанище доктора Уайтнинга было достойным, но от одного взгляда на имя на каменной плите, меня объяли горечь и тоска. Наверное, доктор Уайтнинг был единственным, кроме малышки Джейн, кто верил в меня.

— Прощайте, старый друг, — я коснулся холодного камня его надгробия. — Надеюсь, вы в лучшем мире.

Смерть забрала еще одного дорогого мне человека.

Той же ночью, лежа в своей бывшей кровати, я прислушивался к разговорам Генри и Сары.

— Это проклятие и он проклят, Генри. Ты сам видишь, это уже не наш брат. Как он может оставаться молодым, когда прошло столько лет?

Я тихо поднялся, подкрался к двери и заглянул в узкий просвет. Генри и Сара низко склонились друг к другу.

— Он все еще наш брат, Сара, — шептал Генри, обнимая ее.

— Я в этом уже не уверена. Он меня пугает. Всегда пугал. Вспомни, как он приносил в дом мертвых животных и вспарывал их. Генри, мы только-только остались одни.

— Что ты хочешь, чтобы я сделал, Сара? — чуть ли не взмолился брат.

— Нужно от него избавиться. Я не хочу, чтобы он оставался здесь. Он неправильный.

— Мы тоже, Сара. Мы тоже неправильные. Мы преступили все законы, перешли все границы…

— Любовь не знает границ, — ответила моя сестра и поцеловала Генри вовсе не по-сестрински. Краска отлила от лица. Я не верил тому, что видят глаза, не хотел верить. Как долго это продолжалось? А главное, как же так вышло?

— Хочешь избавиться от Виктора? — задыхаясь, спросил Генри, пока руки Сары сновали по его телу.

— Сделай это ради меня, — ответила она, продолжая обнимать его за плечи. — Ради нас.

— Хорошо.

Я не мог больше смотреть, во что превратилась моя семья, точнее то, что от нее осталось. Даже в самом страшном кошмаре не мог представить, чем обернется мой уход. Я тихо спустился вниз, вышел из дома, и бросился бежать. Пусть я неправильный и странный, но я точно знал, где мне самое место.

Тьма мне стала подругой, и в темной библиотеке особняка я чувствовал себя лучше. Мне хотелось спрятаться от предательства брата и сестры, и лучше места было не сыскать.

— Не думала, что вы вернетесь, — прошелестел голос Лоры над ухом. — Почему вы так воспользовались дарованной вам свободой?

— Я просто сбежал. — Я ощущал себя чашкой, которая упала и разлетелась на тысячи осколков. Меня нельзя было теперь ни собрать, ни излечить. Присутствие Лоры всколыхнуло во мне какие-то странные чувства. Я был рад ее видеть. — Здесь самое место, чтобы спрятаться.

— Не все, кому мы отдали свою жизнь или свое сердце достойны этого, не так ли?

Я поднял на нее глаза. Лора стояла слишком близко, протяни руку и сможешь дотронуться. Ее скрытое маской лицо, вторая половина которого виднелась под черной кружевной вуалью, поза, руки, сложенные перед собой – все это вызвало у меня острое желание ее обнять. И я поддался ему, сам не знаю почему. Возможно, мне хотелось хоть какого-то человеческого тепла. Лора не отпрянула, но и мои пальцы не нащупали ни ткани ее черного платья, ни острых плеч, ни локонов волос, выбившихся из прически. Мои руки просто прошли сквозь нее, не встретив препятствий. Я непонимающе воззрился на Лору, а она лишь грустно улыбнулась.

— Увы, ко мне нельзя прикоснуться. Человеческое тепло, столь желанное для меня, недоступно.

— Почему? — одними губами прошептал я.

Печальным взглядом она обвела библиотеку, а затем плавным жестом руки предложила мне присесть.

— Это очень долгая история, — сказала Лора, расположившись напротив. — Я не вспоминала о ней целую вечность. Но, кажется, пришло время. Вы ведь уже поняли особенности этого дома? — Я молча кивнул, глядя в ее глаза. — Несколько десятков лет назад я считалась одной из самых завидных невест в городе. Мои родители давно почили, оставив огромное состояние и этот дом. И хотя я была молода и наивна, моей любви снискать было тяжело. Всем молодым людям, предлагавшим мне свои руку и сердце, было отказано самым учтивым образом. И все же кое-кому удалось завоевать мое расположение. Он был офицером, что пользовался большой популярностью среди женщин, а мужчины уважали его за ум и прекрасное чувство юмора. Я с радостью готова была отдать ему свое сердце, как и все свое состояние, чем он не преминул воспользоваться. Мы уже назначили дату свадьбы, и я считала себя самой счастливой невестой. И вот однажды, возвращаясь довольно поздно по грязным улочкам Лондона, мы с горничной Эдит наткнулись на моего жениха с компанией. От молодых людей разило алкоголем за версту, и все же я подошла, когда он позвал меня. Моя уверенность в его благородстве была настолько сильной, что заподозрить его в бесчестии мне виделось совершенно невозможным. И это стало роковой ошибкой. Дальше все было как в тумане. Нас с Эдит притащили в какое-то здание, бедняжку Эдит подвергли насилию и почти сразу лишили жизни. Меня же мучали долго, раз за разом насилуя. А когда я, собрав последние силы, впилась ногтями в лицо своего жениха, он схватил меня за шею и сунул мое лицо в раскаленные угли.

Я молча затаил дыхание, слушая ее страшную историю. Лицо Лоры искажала настоящая мука.

— Вдоволь навеселившись, — продолжила она, — они бросили меня там, очевидно, полагая, что я уже мертва. Но малая толика жизни еще теплилась во мне, хотя все кости в теле были переломаны. И тогда я взмолилась Богу, чтобы он спас меня. Но он был нем, а последние вздохи уже покидали мое тело. Вот в тот-то момент я призвала совсем другое существо, которое не преминуло явиться тот же час. Мы заключили сделку – я была готова обменять что угодно на месть. Я хотела, чтобы мой несостоявшийся супруг страдал, чтобы он был заперт в своем теле и не мог пошевелиться. Чтобы он страдал до скончания веков и никогда не мог выбраться. И тогда мой дом превратился в обитель проклятых душ, запертых здесь навеки. Это как отдельный круг ада, в котором я являюсь смотрителем.

— Значит, этот человек тоже здесь? В этом доме?

— О да. И он страдает. Все, что вы видели в том коридоре – проклятые души, заточенные здесь.

— Разве они могут сбежать? — Удивляться потустороннему было уже бессмысленно, и все же я был удивлен.

— Некоторые пытались. Но даже если бы они не могли, мне приходится отрабатывать свою часть сделки.

— И когда же выйдет ее срок? Когда вы освободитесь?

Но Лора мне не ответила, только снова отвела печальный взгляд. В этот момент я подумал, сколько же еще человеческому роду придется вынести боли, причиненной самому себе. Стоило ли вообще спасать его? Может, смерть делала все верно, забирая людей? Но потом я вспомнил доктора Уайтнинга и малышку Джейн – лучших из людей. Были еще те, кого нужно было спасать. Но так же были и те, кому смерть стала бы достойной подругой. В людях есть как хорошее, так и плохое. Они не могут сопротивляться своим слабостям. Этот урок я получил от старшего брата.

После этого разговора я проникся к Лоре еще большей симпатией. Конечно, отрицать то, что она мертва было глупо, но если существовала Лора, значит, существовал и способ победить смерть. Мы часто засиживались в библиотеке за разговорами, я чувствовал, что моя тяга к ней растет. Это чувство было вовсе не плотским, а каким-то духовным. Мне казалось, что Лора, эта странная хозяйка особняка с приведениями, понимает меня как никто другой. Она понимала мою одержимость жизнью, ведь по сути своей тоже цеплялась за нее. Хотя иногда мне казалось, что она устала.

— О чем вы мечтаете, Виктор? — как-то спросила она.

— Я думал, что это и так понятно. Я хотел стать врачом и бороться со смертью. А вы? У вас ведь есть еще какие-то мечты?

— Только одна, — грустно сказала она. — Я хочу, чтобы смерть уже наконец-то пришла.

— Но вы ведь и так мертвы…

— Я говорю об уходе из этого особняка, из этого мира. И куда бы ни отправилась моя душа, мне все равно, лишь бы не оставаться здесь. Мне кажется, я уже заплатила свою цену за это проклятие.

— Как бы не так, душенька, — из тьмы раздался незнакомый голос, и я подпрыгнул от неожиданности. До этого в особняке никогда не появлялось других людей. Я глядел во все глаза, когда из тьмы к нам выступил импозантный мужчина в котелке. Его черный костюм дополняли перчатки и трость, которую он вертел в руках.

— Добрый день, любезный, — осклабился незнакомец, оголив острые зубы. Было в нем что-то неприятное.

— Вам лучше уйти, — сказал я, надеясь, что этот человек заглянул в особняк по глупости. — Здесь небезопасно для вас.

— Вот как? — хохотнул он, приближаясь. — Моя дорогая, что же ты молчишь? Представь же меня нашему гостю.

Я, глянув на Лору, понял, что она не выказывает никаких признаков удивления.

— Я не понимаю…

— А что тут понимать, милейший? — Незнакомец развалился в кресле, где до этого сидел я. — Раз наша дражайшая смотрительница забыла о правилах приличия, то сам представлюсь, так уж и быть. Можешь называть меня, мистер Сатаан. Как же мне величать вас, любезнейший?

— Виктор, — Я оробел в его присутствии, ощущая потустороннюю мощь. Незнакомец, явно не был обычным смертным. — Кто вы такой?

— Кто Я такой?! — громко захохотал мистер Сатаан и тростью указал на Лору, неподвижно зависшую неподалеку. — Я хозяин этого дома и этой души, которая теперь платит за свое желание. Признаться, удивлен, что ей таки удалось заманить кого-то в этот особняк. Точнее заставить остаться.

— Что это значит? — Внутри росло негодование, кулаки сжимались и разжимались. — Я сам сюда влез.

— Но разве желал остаться? — Мистер Сатаан мне подмигнул. — Разве наша дражайшая смотрительница тебе не поведала, что давно уже торчит в этом особняке и не может выбраться?

— Да, эта история мне известна.

— А сказала ли она тебе, когда ее служение подойдет к концу?

Я глянул на Лору, но та отвела взгляд.

— Вижу, что не сказала, — усмехнулся мистер Сатаан, подкуривая сигару, возникшую из воздуха. — Освободится наша душенька и отойдет в мир иной только в том случае, если кто-то по доброй воле согласится занять ее место, а как ты понимаешь, охотников до этого немного.

— Так значит, вы – демон, с которым Лора заключила сделку?

— Так значит таким именем ты, душенька, назвалась? Но в целом, вы абсолютно правы, молодой человек.

— Зачем вы пришли? — спросил, наконец, я. — Посмеяться над ней? Она и так страдает, разве не видно?

— Мало страдает, — затягиваясь сигарой, ответил демон. — Может быть, ты хочешь пострадать за нее? — Я не ответил. — Ну как знаешь. Если передумаешь, позови меня три раза.

Так мы с Лорой и стояли молча, пока мистеру Сатаану не надоело глумиться, и он не исчез так же неожиданно, как и появился.

— Мне очень жаль, — я повернулся к Лоре, когда он исчез.

— Это был мой выбор, — она пожала плечами.

Несколько дней я ходил в раздумьях. Что если я смогу освободить Лору? Но я не собирался подыгрывать демону.

— Не вздумайте, — строго сказала хозяйка особняка. — Мне не нужна эта жертва.

— Что случится, если кто-то займет ваше место?

— Вероятно, я исчезну, и от меня ничего не останется.

Я не мог представить этот дом без Лоры, как и себя без ее компании. Но так же я давно должен был признать, что все, что у меня было, я отдавал другим: тратил время, чтобы учиться и бороться с болезнями, полез в особняк ради семьи, вернулся сюда опять же ради семьи. Разве я мог и сейчас поступить по-другому? Лора стала мне безмерно дорога. Эта страдающая душа заслужила упокоения. А мне хотелось исполнить ее единственную мечту.

Я знал, что она никогда не спит, и все же спустился в библиотеку глубокой ночью и позвал демона, три раза выговорив его имя.

— Так-так-так, неужели это наш малыш? — В кресле сидел демон, раскуривая сигару. Огромные клубы дыма попали мне в нос, и я чихнул. — Зачем вызвал меня?

— Я хочу занять место Лоры.

— Да неужели? — Демон от удивления даже закашлялся. — Я ведь пошутил.

— Да, я займу ее место, — твердо повторил я. — Но есть кое-что еще.

— Виктор, не делайте этого, — Лора ворвалась в библиотеку, но демон одним движением руки пригвоздил ее к месту. — Виктор, я не хочу, чтобы вы страдали.

— Ты всего лишь призрак, дорогая, — рыкнул мистер Сатаан. — Дай мужчинам решить серьезный вопрос самостоятельно. Так что там, дражайший, продолжай.

— Мы заключим новую сделку, на моих условиях.

— Какой умник, — ухмыльнулся демон. — Думаешь, что ее свобода – это недостаточная цена?

— Это будет лишь обмен. Но я хочу новую сделку, которую мы заключим на выгодных для нас обоих условиях. Тебе понравится.

— Я весь внимание.

— Я буду не только следить за душами в этом твоем кругу ада, ведь это он, не так ли? — Демон хмыкнул. — Но так же я буду поставлять тебе новые души.

— Интересно, — протянул мистер Сатаан. — И что же ты хочешь взамен?

— Уметь исцелять больных. Даже смертельно больных.

Демон еще раз призадумался, а затем хитро осклабился.

— По рукам. Можешь попрощаться со своей подругой.

Я подошел к Лоре и заглянул ей в глаза.

— Мне жаль. Но я хотел исполнить вашу мечту. Мне жаль, что мы не встретились в других обстоятельствах. И спасибо. Благодаря вам исполнится и моя мечта.

Лора протянула руку к моему лицу, и на короткое мгновение я почувствовал прохладное прикосновение. На губах ее заиграла счастливая улыбка, и хозяйка особняка, какой я ее знал, перестала существовать, растворившись в воздухе. Глаза защипало, а в горле появился ком. Но для слез не было времени. Мой взгляд обратился к демону.

— Я готов. Что нужно делать?

— Знаешь, что говорят? Никогда не заключай сделок с дьяволом. Теперь смерть твоя вечная спутница.

И демон меня убил.

Эпилог

— Века стоит этот особняк там, но правительство так и не решилось его снести. Он будто проклятый, — тихо вещала одна из молоденьких медсестер, облокотившись на стойку регистрации.

— Это все сказки. Просто старый дом. Сейчас его считают объектом культурного наследия, — ответила ей вторая медсестра, постарше.

— Тогда почему туда не водят туристов? — не унималась первая.

— Я слышала, что он принадлежит какому-то богатому меценату. — Прервала спор сестра Кэрол. — И что даже кто-то там живет. О, добрый вечер, доктор.

— Добрый.

— Вы единственный врач, который работает по ночам. Не сложно вам? — Стреляла глазками молодая медсестра.

— Я уже привык, — ответствовали ей, не обращая внимания на кокетство.

— Единственный врач, который работает по ночам? Да доктор Уайтнинг – единственный врач, у которого безнадежные пациенты выздоравливают.

— Спасибо, сестра Кэрол, но вы завышаете мои заслуги. Раз на раз не приходится.

Бледный мужчина с волосами цвета воронова крыла улыбнулся и забрал медицинские карты со стойки регистрации.

— Поглядим, кто первый?

— Девочка. Алиса Морли. Рак крови.

— Какой красавчик, — зашептала одна из медсестер, когда доктор отошел на приличное расстояние. — Как думаете, он женат?

— Боюсь, он тебе не по зубам, — ответила сестра Кэрол. — У него на уме только работа.

Доктор Уайтнинг бесшумно прошествовал в палату к маленькой пациентке. Ее тонкие ручки лежали поверх одеяла, а светлые с золотинкой волосы разметались по подушке. Доктор вздрогнул. «Неужели перерождения существуют?» — подумал он. Девочка открыла глаза и глянула на него, когда врач тихо примостился на уголок ее кровати.

— Здравствуй.

— Здравствуй, — прошептала она одними губами.

— Меня зовут Виктор, и я тебя вылечу.

— Мой отчим говорит, что меня вылечить нельзя.

— Вот как? С чего он это взял?

— Он говорит, что лучше бы я умерла, как и моя мама, что в могиле мне самое место.

Виктор поднялся и успокаивающе погладил ее по руке, но она не ощутила ледяного прикосновения. Ее глаза, наполненные отчаянием, непрерывно следили за его движениями, плавными и размеренными.

— Что еще говорит твой отчим? — спросил доктор, раскладывая бумаги на столике.

— Что он бы и сам рад меня убить, да только пока ему платят деньги за меня, он не может. Он говорит, что я тупая и бесполезная.

Огромные глаза девочки на измученном болезнью лице наполнились слезами.

— Я не хочу умирать, доктор.

Виктор улыбнулся и снова успокаивающе погладил ее. Он достал шприц с красной жидкостью и вколол в трубку, что торчала из руки Алисы.

— Завтра тебе станет лучше, и я приду тебя навестить.

— Обещаете?

— Обещаю.

Виктор убедился, что вся жидкость оказалась в теле Алисы, дождался, когда сон стиснул ее в своих крепких объятиях, а затем покинул палату.

В пабе клубился плотный сигаретный дым, и стояла полутьма, подсвечиваемая экранами телефонов. Темнота Виктора уже давно не пугала. Так уж вышло, что он сам стал ее частью много лет назад, и с этим пришлось смириться. Отчим Алисы Морли нашелся у барной стойки.

— О, угостить тебя, приятель? — спросил он заплетающимся языком.

— Что за повод? — Виктор примостился рядом, словно встретил старого друга.

— Скоро стану богатым, — похвастался отчим Алисы, выдохнув в лицо собеседнику целый букет ароматов, но Виктор стойко это вынес.

— Вот как? — спросил он с деланным любопытством.

— Да! Представляешь, одна моя богатая родственница вот-вот помрет, а я единственный, кто у нее остался, и кому отойдут ее денежки. Так что выпьем за эту удачу.

— Выпьем, — ответил Виктор, — но не здесь. Это место не подходит для такого праздника. Есть местечко, куда уместнее. Там вращается настоящая элита города. Думаю, друг, тебе уже пора к ней примкнуть.

— Да ты что? — отчим Алисы надулся от гордости. — Веди.

Машина остановилась у самого особняка.

— Э, друг, ты уверен, что мы правильно приехали? — вылезая из авто, спросил отчим Алисы.

— Конечно. Не обращай внимания, этот дом только со стороны темный, но внутри происходит настоящая вечеринка.

И мужчина как завороженный пошел за Виктором. Непроглядный мрак внутри дома окутывал все, а когда Виктор запер дверь за собой, отчим Алисы сразу протрезвел, оказавшись в сырой клетке из прогнивших стен.

— Э, мужик, куда ты меня привел? Мы не так договаривались.

— Я привел тебя туда, где тебе самое место. И боюсь, что именно здесь ты и останешься.

— Я не…

Но это было последнее, что он успел сказать. Из горла вырывались протяжные хрипы, пока острые зубы вонзались в его шею, а кровь быстро, даже слишком быстро, покидала тело. Когда дело было сделано, дом будто зашевелился и заревел. Еще одна запертая душа застряла в застенье. Виктор достал белый платок и вытер рот. Когда-то давно он заключил сделку с демоном и с тех пор честно выполнял ее условия. Виктор всегда хотел победить смерть, но демон не сказал ему, что сначала, как в игре, придется смерти поддаться. Конечно, демон обманул его. Виктор был мертв уже давно, но его это вполне устраивало. Не заключай сделок с дьяволом, как говорится, иначе нести тебе проклятие на своих плечах. И цену этого проклятия Виктор платил кровью.

[1]Евангелие от Луки 10:7

[2] В Новом завете в книге «Деяния святых апостолов» главы 1-15 сказано, что апостол Петр мог исцелять больных и воскрешать умерших.